– Конечно, – гордо ответил Корзинкин. – Предположительно, это останки двух сарматских воинов.
– А разве им место не на кладбище?
– Это материал для научного исследования, сударь, – официальным тоном выговорил Назар Филиппович.
Не найдя ничего, что заслуживало бы внимания, Клим Пантелеевич покинул желчного и раздражительного постояльца и прошел к комнате художника Модеста Бенедиктовича Раздольского. Хозяина дома не оказалось, и горничная отворила дверь своим ключом.
По стенам были развешаны картины, в основном – пестрые натюрморты с изображением цветов, выполненные акварелью, и пейзажи, написанные маслом; на стульях лежали подрамники и свернутые в трубочку холсты. Но одна работа явно выбивалась из общего жизнерадостного настроения и притягивала к себе, как глаза гипнотизера. На небольшом, аршинного размера полотне была изображена часть комнат с открытым в осенний сад окном. Вдали, почти у самого горизонта, висело затянутое оранжево-бордовыми тучами зарево, бросающее на землю тень в виде изломанного креста, а в правом углу виднелось большое зеркало в резной окладистой раме. В нем едва отражалось будто сотканное из тени изображение старухи в черном платке. Картина называлась «Следь».
– Духи усопших, не нашедших покоя, изо всех сил стараются зацепиться своими костлявыми руками за мир живых, – проговорил чей-то голос. Ардашев обернулся. Перед ним стоял невысокий человек с настолько густой растительностью на лице, что виднелись только белые пятна лба, носа и тонкие черточки губ. Со стороны могло показаться, что незнакомец провел несколько лет на необитаемом острове и потому не имел возможности посетить цирюльника. – Разрешите отрекомендоваться: Модест Раздольский – автор, – представился мужчина в белой подпоясанной ремешком рубахе и серых просторных брюках.
– Ардашев Клим Пантелеевич, присяжный поверенный окружного суда. Вы уж простите, Модест… э…
– Бенедиктович.
– …Модест Бенедиктович, что без вашего присутствия нахожусь здесь, но это исключительно по воле…
– Не стоит извиняться, Клим Пантелеевич, Нюра еще вчера меня предупредила. Но я задержался.
– Скажите, сколько стоит эта картина?
– Вы собираетесь ее приобрести или так, ради праздного любопытства интересуетесь?
– Хочу купить.
– Я думаю, рубликов-с… ну, скажем, двадцать пять. Да и то только для вас…
– Извольте получить тридцать, – адвокат выудил из портмоне несколько бумажек и протянул живописцу, – и, пожалуйста, подберите раму поинтересней. И если вас не затруднит, отправьте ее ко мне – Николаевский, дом тридцать восемь.
– Не сомневайтесь, сегодня же будет у вас.
– Благодарю.
– Был рад знакомству. Надеюсь, не последний раз видимся, – любезничал художник.
Следующая дверь открылась сама, и перед присяжным поверенным возникла худощавая фигура человека лет тридцати пяти, с темной кудрявой шевелюрой, небольшими усами, бородкой и прямым, слегка приплюснутым носом. Судя по красным, почти кроличьим глазам и бледной одутловатости лица, его обладатель был не чужд излишеств и пороков. Полосатые брюки, синяя сорочка с воротничком а-ля Гладстон, завязанный на шее цветастый галстух 17 и светлые штиблеты, – все выдавало в нем завзятого модника.
– Неужели Клим Пантелеевич пожаловал собственной персоной? Вот наконец-то и мне представилась возможность черкнуть пару строк о знаменитом Ардашеве. Ах да, я не отрекомендовался, – спохватился молодой человек, – Георгий Савраскин. Можно просто Жорж. Работаю репортером в «Северном Кавказе».
– Да-да. Я читал ваши довольно смелые статьи, многие из которых заканчивались судебными разбирательствами.
– В этом нет ничего удивительного. Правде всегда нелегко… Заходите, пожалуйста. Я снимаю эту берлогу всего неделю. А до этого жительствовал в комнате Варенцова. Но здесь ему было, видите ли, жарко, и меня попросили с ним поменяться. Я согласился, но с заметным уменьшением ренты.
– Что ж, разумно.
На столе покоилась толстая амбарная книга со старательно выведенной на обложке надписью «роман».
– Простите за холостяцкий беспорядок. Не хватает заботливой женской руки. А вы, я слышал, работаете над составлением духовной? – осведомился газетчик.
– Да.
– Судя по тому, что вы изучаете все помещения в этом доходном доме, могу предположить, что Елизавета Родионовна намеревается его разделить между наследниками.
– Вполне возможно.
– Вот будет драчка!
– Простите?
– Родственнички перегрызутся между собой. Ну да бог с ними! Вы лучше скажите, Клим Пантелеевич, когда мы сможем с вами пообщаться. Я бы с удовольствием написал о вас статью. Человек вы удивительный, и нашим читателям будет весьма любопытно узнать как можно больше о знаменитом адвокате.
– Сегодня, к сожалению, много неотложных дел. Но думаю, выберем как-нибудь часок-другой.
– Был рад знакомству, – репортер протянул обе руки и растекся в слащаво-приторной улыбке.
– Взаимно, – ответил Ардашев, пытаясь не выдать брезгливости, возникшей от прикосновения потных ладошек Савраскина.
