Бледный, как полотно, акустик пролепетал:
— Торпеда!.. левый борт!..
Все слышали, как советская торпеда чиркнула по палубе лодки. Еще раз пронесло. Но через минуту акустик доложил: советская лодка продувает торпедные аппараты.
— Настойчивый дьявол! — сквозь зубы проворчал вахтенный начальник. — Снова будет торпедировать.
Старший офицер указал на глубиномер: лодка продолжала погружаться, опять приближаясь к предельным глубинам.
Оставалось позаботиться о том, чтобы возможно мягче лечь на грунт.
В лодке царила тишина. Люди работали молча. Лишь изредка раздавалась команда; звякали механизмы.
Каждый нерв Житкова был напряжен, чтобы уловить момент касания грунта. Если при таком стремительном погружении не смягчить удар, — швы прочного корпуса могут не выдержать. Тогда — течь и все ее последствия.
В эти минуты самым желанным собеседником Житкова была стрелка глубиномера. Она говорила ему о том, что его ждет. И когда она остановилась, показывая, что лодка уравновесилась на глубине, не дойдя до дна, Житков готов был в благодарность ласково погладить ее.
Акустик доложил, что советских кораблей больше не слышно. Житков неподвижно сидел на своем табурете в центральном посту, испытывая на себе напряженно внимательные взоры экипажа.
Прошло немало времени, прежде чем он поверил тому, что советских «охотников» действительно нет поблизости. По-видимому, наступило время использовать последнюю возможность всплытия: отдать аварийный свинцовый балласт.
Лодка всплыла. Житков, как всегда, собственноручно отдраил главный люк и вышел на палубу. Первое, что он увидел, несмотря на темноту, был пенистый бурун по левому борту. Ошибиться в происхождении этих разбегающихся полосок пены Житков не мог: их порождал форштевень быстро двигающегося судна. Самого судна почему-то не было видно, и потому мелькнуло предположение, что это — торпеда. Но для торпеды след был слишком велик, да и характер его не оставлял сомнений в том, что это именно судно. Только тут Житков догадался: перископ! Лодка! И действительно, пенистый гребешок буруна вдруг рассыпался на две широко разбежавшиеся белесые ленты, какие обычно обтекают по бокам рубку идущей в крейсерском положении подлодки.
Вот и струи, стекающие со стенок рубки, вот волна, перекатившаяся через невидимую палубу.
В характере всех этих явлений Житков ошибиться не мог.
Стоявший рядом с ним вахтенный офицер с изумлением увидел, что командир широко и радостно улыбается. Немец, который, видимо, не хуже самого Житкова понимал причину появления пены и не мог объяснить это ни чем иным, как присутствием невидимой советской лодки, обеспокоенно спросил — почему-то шепотом:
— Срочное погружение?! — и бросился к люку.
Но Житков схватил его за руку:
— Вы забыли: мы ведь тоже невидимы!
Но как бы в опровержение этих слов над пенистой волной, отбрасываемой советской лодкой-невидимкой, сверкнула вспышка орудийного выстрела. Снаряд просвистел над лодкой Житкова, оглушив его воздушной волной.
Стоявший рядом вахтенный офицер снова бросился к люку, но Житков подставил ему ногу. Немец ласточкой полетел вдоль палубы, но благодаря полученному от Житкова удару с отчаянным криком скатился за борт.
Житков выхватил носовой платок и размахивая им, что было сил, крикнул в мегафон:
— Товарищи! Отставить огонь — тут свои!
В ответ ему с невидимой лодки послышался радостный смех и зычный голос:
— Товарищ командир, это я, Сибирка!
Житков смотрел как зачарованный в направлении, откуда доносился хорошо знакомый голос его помощника. Казалось, он лишился дара речи, восхищенный полной невидимостью родного корабля.
— Сибирка?..
— Есть, товарищ командир!
— Как ты стрелял? Разве… разве меня видно?
— А почему же нет, товарищ командир?
— Я хочу оказать: мою лодку разве видно?
После короткого молчания, свидетельствовавшего о крайнем удивлении, Сибирка ответил:
— Как на ладони!
Житков растерялся:
— Значит… значит, она видима?! — И, вспомнив о своем «экипаже», привычным тоном скомандовал:
— Приготовиться к приему пленных! Дать сюда людей. Быстро! Пока фрицы не спохватились.
Под лучами мягкого солнца молодая зелень деревьев выглядела так празднично, что каждый листик казался заново старательно отлакированным, а каждая иголочка любовно расчесанной и прибранной. Склоны гор казались покрытыми нежно-зеленой тканью, сквозь которую лишь местами виднелась еще бурая, не успевшая одеться в яркий убор земля. Кусты кизила, поднимавшиеся по склону горы к самой усадьбе, желтели только-только распускающимся обильным цветом.
После долгого пребывания на суровом севере было радостно и даже немного странно видеть эти яркие краски, ощущать горячие лучи солнца, в таком изобилии, с такой щедростью льющиеся в растворенные окна.
