Огневая подготовка! Записать за ним это дело надо на ближайшем совещании. Пусть повертится.
"А если завтра война?" Вот бы Сталин дал по шапке за такие мысли.
При воспоминании о вожде Павлов ощутил знакомый благоговейный трепет. Стратег! Гений! Как точно сказал он о войне с Финляндией! Как мудро все проанализировал! Только человек такого масштаба мог сказать, что за время существования советской власти мы настоящей современной войны не вели. Схватки с японцами в Маньчжурии, у озера Хасан или в Монголии - это чепуха, отдельные эпизоды на пятачке. Жукову это, конечно, было неприятно. Он, наверное, вообразил себя Александром Македонским.
Когда японцы стали напирать и бить наших, Сталин спросил у военных. Тихо так спросил. Спокойно: "Неужели нет крепкого командира?" Ему нашли Жукова. Почему выбор пал на него, а не на Павлова? Может, вождь недоволен итогами в Испании? Когда Мадрид был захвачен франкистами и все республиканские власти оказались в Москве, Сталин высказал явное неудовольствие. "Все прибежали? - спросил он, окинув изгнанных вождей своим знаменитым прищуром. - Мог бы кто-нибудь и погибнуть за революцию".
И Павлов, затаясь, чувствовал глубинную правоту этих жестоких слов.
В Испании русские командиры потягались с немцами и проиграли. Хотя Павлов навсегда избавился от страха перед ними. Бивал, побеждал. И видел, как они отступают. А сражения выигрывают не военные, а политики. Республиканское войско в Гвадалахаре было обречено. В числе немногих Павлов мог оценить значение пакта с Германией, заключенного Сталиным. Как он велик и мудер!
Павлов даже оглянулся испуганно, точно водитель мог слышать эти слова. Успокоившись, подумал, что кое-какие слухи доказывали: не все получилось там просто. Оказывается, пакт нужен был Гитлеру. Риббентроп по его приказу примчался в Москву и поставил условия. Да-а... Загадки вселенские. Сталин... Гитлер... Танки... Самолеты... Огневая подготовка... Мчащиеся к границам поезда... Кто кого перехитрит?.. И среди всего этого - какая-то пьяная баба. "Не какая-то, - поправил он себя. - А она! Люся! Которая занимала все его мысли в бескрайней юности. И ей теперь известен телефон. Ну, кажется, на этом можно закончить. Адъютанту велю не соединять. Никогда!" Приняв такое решение, Дмитрий Григорьевич успокоился, и мысли опять потянулись к вселенским загадкам. Как известно, загадки не требуют немедленного решения. Этим они и притягательны для большинства.
Командующий задремал.
18
Когда Дмитрий Григорьевич вернулся домой, жена Шурочка сказала будничным тоном:
- Тебе звонил Семен Константинович.
Дмитрий Григорьевич посмотрел на жену добрым, всепрощающим взглядом. Пусть не красавица, пусть годы берут свое. Но ни с кем ему не было так просто и хорошо, как с ней. Роскошь общения - вот что она ему дала, в отличие от всех красавиц. И дар этот повыше многих будет. Как она просто сказала: "Семен Константинович". Как будто это не нарком обороны могучего государства. Мысль о том, что это свидетельствует как бы и о его выдающемся положении, он не допустил до себя. Но она мелькнула в отдалении.
- Что велел?
- Просил позвонить.
Закрывшись в кабинете, Павлов набрал номер. Густой бас Тимошенко пророкотал в ответ:
- Небось на рыбалке прохлаждаешься?
- Что вы, Семен Константинович, - скромно сказал Павлов. - Дела.
- Ну, иногда разрядка необходима.
- Так точно.
Настрой предстоящего разговора как будто определился. Хорошо, что позвонил не Жуков, а Тимошенко. Нарком уже в силу своего положения мог судить широко и ненавязчиво.
- Ну и как они - дела? - пророкотал в трубке бас.
- По-прежнему. Летают, - осторожно ответил Павлов, сделав, однако, нажим на последнем слове.
- Знаю, - грубо ответила трубка. - И ты знаешь ответ.
- Надеюсь, осенью мы уже не позволим.
- Это не твоего ума дело.
- А чьего же ума, Семен Константинович? - изумился Павлов. - А если они до Москвы начнут летать? Вы же с меня спросите! Как, мол, защищаешь границу?
- Обязательно спросим.
- Так как же мне вертеться между двух огней? С одной стороны, дозволять, с другой - не пущать?
- А тебя и поставили для того, чтобы ты вертелся.
- Так точно.
Командующий округом отлично понимал, что разговор с наркомом нельзя заключать на тревожной ноте, что рождает никому не объяснимое чувство вины. Поэтому он сказал бодрым голосом:
- Завтра лечу в Белосток, в четвертую. У Короткова все схвачено, но хочу еще раз проверить.
- Вот это правильно.
