Ну а пока… пока Дэнни уложила вещи в сумку. Я завела будильник и поставила у изголовья, чтобы не проспать. Надо выехать в Лондон в пять часов утра, сначала зайти в парикмахерскую – я хочу выглядеть как можно лучше, – мне потом придется пойти в клуб, мой слишком серьезно ко всему относящийся врач велел приходить не раньше двух. Как жаль. Я бы с радостью примчалась к нему на рассвете, поскольку изнываю от беспокойства, и вся трудность в том, что мне не хочется, чтобы Макс знал, куда и зачем я еду.
В моем домике на берегу высокая влажность из-за близости к морю, поэтому, закончив писать, я спрятала тетрадку в жестяную коробку из-под печенья, потом закрыла дверь и пошла вверх по тропинке. Жемчужного цвета небо лишь слегка окрасилось розоватым цветом. Аромат азалий настиг меня на середине пути, к вечеру он становится более насыщенным, чем утром. Мэндерли лежал передо мной во всей своей красе. На первый взгляд – очень гостеприимный и радушный. Но у этого дома много настроений, и они быстро меняются, как и здешняя погода. Мне никто не верит, даже Макс.
Сбросив туфли, я пошла босиком по траве, слушая пение птиц и не тревожась из-за завтрашнего. Страхи и надежды отступили, я чувствовала твою тяжесть у себя в утробе, и всю меня переполнило состояние необыкновенного счастья.
Дэнни приготовила мне ванну, расчесала и высушила волосы, и, перекусив, с ощущением особенной чистоты и покоя, я прошлась по галерее. Проходя мимо портретов, я приветствовала женщин этого дома: Каролину де Уинтер, которая причинила семейству столько беспокойства, и «Трех граций»: сестер Гренвил – Евангелину, Вирджинию и Изольду.
Наверное, будет лучше предупредить Максима о том, что я завтра еду в Лондон, в присутствии слуг. В доме масса народу, но ближе к вечеру наступит момент, когда мы останемся наедине. И это настоящая пытка: все равно за нами наблюдают десятки глаз, и мы обязаны играть каждый свою роль.
– Так скоро? – спросил Макс. – Не прошло и недели, как ты вернулась оттуда.
– Именно. Ровно неделя тому назад, – ответила я.
– И ты собираешься там остаться на ночь? – спросил он, чтобы мой ответ услышали Фриц и его лакеи-помощники, стоявшие в тени. Его ледяной взгляд обратился ко мне. Голос Макса казался спокойным, но внутри он весь кипел от гнева. – Меня беспокоит, что тебе придется проделать такой долгий путь туда и обратно, – продолжил он. – Это очень утомительно. Как бы чего не случилось. Так недалеко до аварии.
– Я никогда не гоню, – напомнила я.
– Вначале все водят машину осторожно, а потом теряют бдительность.
Все эти выражения тщательно подбирались, чтобы у слуг сложилось нужное ему представление. Меня это выводило из себя, о чем Макс очень хорошо знал. Когда мы наконец остались одни, а в Мэндерли это случается так редко, я прямо спросила его:
– Если тебе хочется сослать меня в Лондон на день, неделю или месяц, почему бы тебе не сказать это при Фрице, зачем вилять?
Его ответ ничем не отличался от прежних отговорок: зачем посвящать слуг в свои секреты?
– Но почему мы должны скрывать свои истинные чувства, Макс?
Молчание.
Мы сидели в библиотеке, где давно устоялись чисто мужские запахи: сигар, собак, кожи, старого бренди и застарелой враждебности. Макс отгородился от меня газетой – его новый прием. Теперь мне приходится прилагать много усилий, чтобы дождаться от него человеческой реакции. Но он боится повторения того, что случилось однажды, и мы оба знаем почему. Гнев слишком широко распахивает дверь, а по другую ее сторону затаился секс. Он и сейчас, как необузданный зверь, чутко сторожит каждое наше движение.
Сидя в кожаном кресле напротив Макса, я закурила сигарету. Часы тикали, страницы газеты с шорохом переворачивались, и вдруг меня охватило странное чувство, что я умерла, что я не существую. Может быть, Ребекка де Уинтер превратилась в невидимку?
Я оглядела комнату, в которой, как хотел того Макс, все осталось неизменным, – единственное место, где я не приложила своих рук. На полках стояли толстые солидные фолианты – сотни томов. Писательниц можно было пересчитать по пальцам, основное население – солидные особи мужского пола. И они задыхались под тяжестью собственного веса и от тесноты на полках.
А что означает узор на турецком ковре, как расшифровать это послание из прошлого? И какой смысл таится в узорах на портьерах, которые повесили еще во времена прадедушки?
Сколько десятилетий тут ничего не меняли? Бедная Вирджиния сидела в этом самом кресле. И бабушка Макса – тоже, пока я не убедила ее забрать свою долю наследства и устроиться отдельно. Наверное, в это кресло с трепетом присаживалась и прабабушка Макса. А до нее еще другая. Все жены де Уинтеров.
Как же я оказалась в этом ряду?
Расскажу тебе все по порядку.
