– Где девицы? – укоризненно глядя на Егора, поинтересовался Борин.
– У нас на кухне. Там еще Ляля Соколова и Маринка[16].
– Лялька с мужем или одна? – Борин откровенно недолюбливал Соколова и был бы рад, если бы у того оказалась очередная командировка или просто нежелание идти в гости.
– Одна.
– Сплетничаем? – Галина, с насмешкой посмотрела на Борина. – Ты только Ляльке, Лень, вопросов сегодня никаких не задавай, ладно?
– Каких вопросов?
– Да никаких, Борин! – отмахнулась Галина. – Мы тебя сегодня слушать будем. Твой выход на сцену, сыщик!
– Поесть-то хоть дадите спокойно? – огрызнулся Борин, понимая, что его мысленные пожелания «командировки» мужу Ляли, сбылись.
Возможность пообедать ему дали. Успел он и запить кружкой крепкого кофе кусок сладкого пирога.
– Ну, Леня, давай уже, выдай нам стройную версию событий! – Галина не выдержала первой. Борин ее вполне понимал – для нее история Хмелевских могла стать сюжетом для будущего романа.
– Рассказчик из меня никакой, вы же знаете… Жили-были брат с сестрой Виктор и Зося Хмелевские – пойдет как начало?
– Продолжай! – скомандовала Галина, на столе перед которой уже лежали раскрытая школьная тетрадка и остро заточенный карандаш.
Борин всегда считал себя косноязычным, поэтому сам удивился, как гладко и четко выстроился рассказ о судьбах Хмелевских. Во многом, как он посчитал, благодаря наводящим вопросам Галины. Вновь переживая то за Зосю Хмелевскую, то за незнакомого ему инженера Макарского, потерявшего в блокаду жену и дочь, то за осужденного, как ему сообщили вчера, Алекса Злотого, он видел, насколько сильно задевают буквально всех их судьбы. Рассказывая о Кате, которая на протяжении всего полета сидела в кресле прямо за конвоируемым в Польшу Алексом, он увидел слезы, застывшие в глазах его жены. Прервав на минуту рассказ, он крепко обнял ее одной рукой, сглотнув при этом подступивший к горлу ком. Не таясь, плакала Маринка, Беркутов старательно отводил взгляд куда-то в окно, при этом крепко держа за руку Галину. Борина удивляло только спокойствие Ляли, как будто она одна знала что-то, что могло бы их всех обнадежить – будет еще Катя счастлива, с Алексом или по божьему промыслу забыв его…
– Интересно бы посмотреть, из-за чего такие страсти разгорелись? – Галина нарисовала очередную стрелочку в своих записях. – Лень, фотографии награбленного добра имеются? Хоть те, серенькие, из шестидесятых?
– Вот, кто у нас неравнодушен к злату! – Беркутов шутливо приобнял жену.
– Беркутов, не пытайся меня подколоть, я непробиваема для твоих шуточек! – отмахнулась Галина.
Борин молча пододвинул к ней пластиковую папку, лежавшую перед ним.
– Это они? – Галина тут же высыпала снимки на стол. – Да… красота, конечно. – Она рассматривала фотографии по одной и передавала другим.
– А эти, цветные, разрешил сделать Казимир. У него в сейфе, в подвале дома до сих пор хранится самое ценное, – Борин достал из плотного конверта первый снимок. – Вот это – пропавшая еще перед революцией коллекция камней князя Глебова, подаренная ему императрицей.
– Это его монограмма на крышке ларца?
– Да. А это – пасхальное яйцо дома Фаберже. Теперь уж никто не узнает, от кого и как эти вещи попали к Савушкину! Обменом на продукты в блокадном Ленинграде занималась его жена, актриса. Записей, по понятным причинам, она не вела.
Вернул всех к действительности радостный вопль проснувшегося ребенка. Подхватившись разом, все три тетки кинулись в детскую к всеобщей любимице. Борин с Беркутовым вышли на лестничную площадку. Мимо них в свою квартиру прошмыгнула Маринка.
Когда Стаська была накормлена, стол убран, а Ляля, взглянув на часы, стала собираться домой, в дверях гостиной появилась Маринка.
– Я прошу всех пройти к нам! – торжественно объявила она. – У меня для вас сюрприз!
Все удивленно смотрели на портрет Анны Печенкиной[17], прабабушки Ляли и Галины. Несколько лет назад сестры заказали две точные копии подлинника, хранящегося в музее Оренбурга. Один из них висел на стене кабинета в квартире Галины, куда и привела всех Маринка.
– Ничего никто не заметил? Смотрите внимательно, но не на бабушку, а вот сюда – Маринка кончиком карандаша указывала на высокий круглый столик на витой ножке, края которого слегка касалась рука женщины. На столешнице стояло выполненное рукой ювелирного мастера яйцо, украшенное драгоценными камнями и переплетенное сеточкой из тонкой золотой нити.
– Это что же, то самое? – Галина взяла из рук дочери фотографию из дома Казимира Хмелевского и приложила к холсту.
– Да! Полное совпадение, мамочка! Посмотрите, даже вот в этом месте не хватает кусочка «сеточки»! И я думаю, все вполне объяснимо – мы знаем, что Анастасия Печенкина в блокаду меняла фамильные ценности на хлеб. Значит, вот так и попало яйцо к Савушкину. И именно его и украл Виктор Хмелевский у этого негодяя!
– Катя, Катя, Алекс проснулся! – Семка, карауливший сон племянника, забежал на кухню, где Вера Михайловна, Катя и Сара готовили праздничный ужин.
