Типичной ересью утопизма родился рассматриваемый нами социализм. Он возник из потребности в справедливости, но замахнулся на построение "земного рая". "Рай был истолкован как равенство. А равенство — как исключение "неразумной, стихийной" свободы; как насильственная нивелировка всех во всем. У практиков социализма, в отличие от теоретиков, уже не идея разрабатывается для человека, а человек приносится в жертву утопической идее. Так, "если верить воспоминаниям Троцкого, то именно "рослые сибирячки, которые выносили на станцию жареных кур и поросят, молоко в бутылках и горы печеного хлеба", укрепили его в необходимости разрушить до основания старый мир"; Троцкий и "смерть от недоедания в годы военного коммунизма ставил намного выше в нравственном отношении, чем сытую жизнь миллионов рабочих и крестьян в период нэпа" (А. Ципко. "Наука и жизнь", 1989, с. 1).
Эта логика перерождения благих побуждений во зло подсознательно отражена и в коммунистическим гимне «Интернационал». Поскольку реально существующий мир не хочет и не способен «уравниваться», — он должен быть "разрушен до основанья, а затем…. «Затем» не получается, поскольку старый мир сопротивляется, что вызывает еще большее ожесточение строителей "нового мира" Начинается "решительный бой", который приносит все большие разрушения и жертвы среди народа, ведомого к «избавленью» — без Бога, "своею собственной рукой"…
"Так попытка осуществить "царство Божие" и «рай» на земле, в составе этого, неизбежно несовершенного мира, с роковою неизбежностью вырождается в фактическое господство в мире адских сил", — писал с. Франк. — "Задача совершенствования мира… в утопизме сводится фактически к уничтожению мира". В этом смысле понятен и вывод, сделанный Шафаревичем: социализм есть "стремление к самоуничтожению, инстинкт смерти человечества" ("Из-под глыб". Париж, 1974).
"Последний и решительный бой", растянувшийся в России на столетие, сегодня идет к концу. Руководство КПСС, кажется, осознало поражение утопии и всерьез занято поисками выхода из критического положения. А поражение заставляет многих обратиться к наиболее простой (вот где сказывается изолированность от мирового опыта…), лежащей под рукой, альтернативе. Сначала она звучала лишь в рецептах «радиоголосов». Но вот уже и в советской прессе можно найти призывы перенять западную общественную модель, — то есть отдать предпочтение противоположной части рассматриваемой дилеммы.
Впервые откровенно это прозвучало в выступлении Л. Попковой "Где пышнее пироги" ("Новый мир", 1987, с. 5). Конечно, в голодной стране вопрос о пирогах превращается в проблему "быть или не быть" Однако, даже при осознании "ереси утопизма", пышность пирогов вряд ли может быть достаточным критерием для определения целей и ценностей цивилизации. Речь же в «перестройке» — по большому счету — идет именно об этом. Если история дает России шанс начать с начала, следовало бы задуматься об общечеловеческих выводах из опыта обеих общественных систем. Ибо "самая простая альтернатива" может оказаться еще одной утопией.
Опирающиеся на естество современные демократии располагают людей к духовной лени, материализации потребностей и жизненных ценностей. Рынок, обеспечивающий больший "общественный пирог", управляет и культурой, воспринимает из нее лишь то, что имеет рыночную стоимость, занижает вкус по среднему стандарту, эксплуатирует низменные инстинкты. Так рынок, обеспечивающий материальное процветание, может отрицательно влиять на духовную атмосферу, и, если общество не противодействует этому рыночному опошлению, оно духовно вырождается. Как же этому противостоять?
Конечно, движение к добру и спасению может быть только свободным, иначе эти ценности лишаются своего смысла. Но, чтобы человек вообще их рассмотрел и оценил, он должен быть соответствующе подготовлен. При этом нужно учитывать, что в непрерывной битве между добром и злом восхождение вверх всегда гораздо труднее, чем скольжение вниз. Свобода — необходимое условие для духовного роста, но недостаточное, поскольку она этически нейтральна и может быть использована как в добро, так и во зло. Однако в современных западных демократиях возник культ свободы: под термином «плюрализм» он все больше получает значение этически узаконенного равнодушия к Истине, порою даже оправдываемого "с христианской точки зрения"…
