Я смотрела на список в моем практически полностью исписанном дневнике, не обращая внимания на капли слез, размывающие чернила.
Из четырех записанных мною пунктов лишь один мог действительно сбить меня с ног. Я могла признать существование любой аномалии, привыкнуть к любому изменению реальности, но только не к этому.
Я могла иметь дело с вампирами и эльфами, я могла жить с осознанием того, что мои руки запятнаны кровью, но лишь до тех пор, пока я могла с гордостью заявить: «Я МакКайла Лейн, знаете, из Фрай-Лейнов, из Ашфорда, штат Джорджия? И во мне течет та же кровь, что и в остальных членах моей семьи. Мы – лимонный торт в шоколадной глазури, все мы, от прадедов до новорожденного малыша. И я принадлежу им. Я принадлежу к этому роду».
Вы не можете осознать, насколько это важно, пока не потеряете. Всю свою жизнь, до самого последнего момента, я была укутана в теплое покрывало, защищающее меня. Нитями покрывала были тети и дяди, двоюродные и троюродные братья и сестры, связанные с прадедушками и прабабушками.
Это покрывало только что сдернули с моих плеч. Я замерзала, чувствуя себя одинокой и потерянной.
О'Коннор, назвала меня старая леди. Сказала, что у меня такие же глаза и та же кожа. Она упомянула имя, странное имя: Патрона. Была ли я О'Коннор? Есть ли у меня родственники в Ирландии? Почему они не забрали меня? Почему отдали нас с Алиной? Где папа с мамой взяли нас? Когда? И как удавалось моим болтливым, охочим до разговоров и сплетен тетушкам, дядюшкам и другим родственникам так хорошо хранить эту тайну? Никто из них и словом не обмолвился. Сколько нам было, когда нас удочерили? Я, должно быть, была еще младенцем, поскольку не могу припомнить другой жизни, да и Алина никогда ничего такого не говорила. Хоть она и была на два года старше меня и уж у нее-то могли сохраниться какие-то воспоминания. Или ее память о прошлой жизни в другом месте растворилась в жизни новой и со временем просто поглотилась ею?
Самым худшим было то, что запустило в меня свои зубы и не желало отпускать – единственный действительно родной мне по крови человек был мертв. Моя сестра. Алина. Единственная моя родня, и она мертва.
Мне стало не по себе от мысли: знала ли она? Удалось ли ей выяснить, что нас удочерили, а потом сохранить это в тайне от меня? Неужели она именно это имела в виду, когда говорила: «Мне столько всего нужно было рассказать тебе?»
Неужели попав сюда, в Дублин, она чувствовала себя так же, как чувствую себя сейчас я: оторванной от своих корней, сбитой с толку?
– О Боже, – сказала я, и тихий плач превратился в конвульсивные, болезненные рыдания. Я оплакивала себя, свою сестру, те вещи, для которых я пока не могла подобрать слов и которые никогда не смогу объяснить. Но я чувствовала еще одно: пора становиться на ноги. До сих пор я умела лишь ползать. И я не знала, сколько времени мне придется потратить на то, чтобы встать с четверенек и научиться держать равновесие, но подозревала, что, когда я с этим справлюсь, я никогда не смогу вернуться к привычной для меня жизни.
Не знаю, сколько я просидела и проплакала, но приступ сильнейшей головной боли заставил меня прекратить рыдания.
Я уже говорила вам в начале моей истории, что тело Алины нашли в нескольких милях от «Кларин-хауса», в засыпанной мусором аллее на другом берегу реки Лиффи. Я знала это наверняка, поскольку видела фотографии с места преступления, и перед отъездом домой я хотела сама побывать там, сказать последнее «прости» и попрощаться с сестрой.
Я заставила себя подняться с дивана, прошла в свою временную комнату, взяла деньги, паспорт и засунула все в карман джинсов, чтобы ничто не мешало мне быстро достать из сумочки ее содержимое, повесила сумку на плечо, надвинула на глаза бейсболку, надела солнцезащитные очки и вышла из магазина ловить такси.
Настало время побывать в той аллее. Но не для того, чтобы попрощаться, – для того, чтобы поздороваться с сестрой, которой я никогда не знала и никогда уже не узнаю. С Алиной, моей единственной кровной родственницей, попавшей в водоворот событий в Дублине, усваивавшей здесь новые уроки и делавшей свой собственный нелегкий выбор. Если она столкнулась здесь хотя бы с половиной вещей, с которыми довелось столкнуться мне, я понимала, почему она делала то, что делала.
