Я оглядел Джорджа Хиггинса с головы до ног. Прекрасно одетый, высокий, подвижный, самоуверенный мужчина. Черная бородка подстрижена как-то необыкновенно аккуратно и походит на маску поверх и без того непроницаемого выражения лица. Пожалуй, мне никогда не доводилось видеть мужчину со столь темным цветом кожи и столь же уравновешенного. И еще когда я выручал Делию из клетки этих проклятых работорговцев, он как-то по-особому произнес ее имя. С дрожью нетерпения, что ли. Или страстью. Впрочем, не знаю, не уверен. Он вовсе не был по натуре своей покладистым парнем, но и забиякой, в отличие от нас с Валом, тоже не являлся. Он был разумным человеком, которому миллион раз говорили о том, что он, согласно нашим правилам, практике и законам, человеком вовсе не является. И это пожирало его изнутри, кусок за кусочком, каждое утро, когда он просыпался, открывал глаза. Должно быть, подумал я, все сердце у него в мелких дырочках, а мозг выглядит так, словно проеден молью.
– Прошу прощения. Это вроде предупреждения. Назвать меня тупицей было плохой идеей, пусть даже вы тут абсолютно правы.
– Тогда вам лучше попробовать доказать обратное.
И он зашагал дальше по коридору уверенной и плавной походкой. Я, несомненно, полный придурок и тупица, поскольку с губ уже была готова сорваться очередная глупость, но тут Хиггинс остановился перед широкой дверью, отворил ее и вошел в зал судебных заседаний, знаком поманив меня за собой. Головы сидящих на скамьях людей тут же повернулись в нашу сторону. Большинство – местные, несколько ирландцев, несколько туристов. Среди первых – группа высокомерных типов, явившихся сюда ради самообразования, чтобы окончательно укрепиться в собственных взглядах на социальное устройство. Были здесь и священники в плотно обтягивающих шеи воротничках, и иностранные бизнесмены с набриолиненными волосами и надушенными запястьями, и очкастые старые девы, обожающие присутствовать на слушаниях, где рассматривались серьезные и скандальные дела. А остальные – бедняки, и много пустующих мест на скамьях. На возвышении, рядом с американским флагом, ярким, так и лучащимся оптимизмом на фоне белых стен, сидел судья.
Судья Сайвел, сразу сообразил я, хоть и видел его прежде только мельком. Репутация сложная. Он был нетерпелив, склонен к брюзжанию, но все это уравновешивалось одной чертой, которую он, впрочем, не слишком любил демонстрировать, – здравым смыслом. Мантия на нем пришла из XVIII века, напудренный парик помят и пожелтел – от старости и долгого использования. Крупный крючковатый нос – тут он как раз направил взгляд на меня, и показалось, будто он смотрит в прицел ружья. Я пробрался к первым рядам вместе с Джорджем Хиггинсом, уселся и лишь после этого увидел Джулиуса, чуть поодаль и справа от себя. Он сидел на возвышении, на скамье подсудимых. За спиной у него маячил полицейский, заспанный и явно скучающий.
Господь да поможет Сикасу Варкеру, если ему доведется столкнуться со мной где-нибудь в укромном темном месте, подумал я.
Они устроили из этого настоящее представление. Отобрали у Джулиуса его одежду и выдали взамен какие-то хлопчатобумажные лохмотья; в них он в точности походил на беглого раба с картинки в «Нью-Йоркере», или же с афиши мелодрамы, которая шла в «Ниблос Гарден»[26]. Обувь тоже исчезла. Я недоумевал: как же им удалось заставить его появиться на людях в таком виде, а потом глубоко вздохнул, потому что все понял. Он держался, словно статуя из воска, словно при любом движении могло начаться кровотечение. Мой друг сидел неестественно прямо в кресле, стараясь не касаться спинки, облокотившись одной рукой о подлокотник и прижав палец к губам. Несомненно, он много чего хотел сказать, прежде чем его заставили замолчать силой.
– Итак, вы говорили нам, мистер Варкер… – кашлянув, начал судья и наконец отвел от меня взгляд. Видно, вдоволь налюбовался.
Разумеется, и Варкер тоже увидел меня, и выражение невинности на круглой физиономии тут же испортила неуверенная улыбка. Если он думал, что я сплю и вижу, как бы врезать кулаком по жирным розовым складкам его шеи, то был как никогда прав. Рука у него была перебинтована от запястья почти до локтя. Единственное приятное глазу зрелище в этом зале. Длинный Люк Коулз расположился на скамье и так и сверлил меня взглядом.
