Все водное пространство превратилось в мясорубку. Слоны безжалостно топтали врагов. Кавалерия, которой мелководная река не служила серьезной помехой, рубила их сверху. Не слышно было даже звона мечей: испанцы не могли полноценно отбивать удары всадников противника. Над рекой стоял страшный шум: крики умирающих и тонущих людей, вопли ярости, рев слонов, ржание лошадей, лязг оружия – все смешалось, терзая слух и заставляя сердце биться чаще.
Испанцы несли огромные потери и постепенно стали откатываться на берег. Но их подходящие свежие отряды сбивали с ног отступавших, и снова все начиналось сначала.
Битва продолжалась уже несколько часов. Мегаравик первым сообразил, что надо что-то менять, и велел дать сигнал к отступлению. Он надеялся перестроить ряды, привести в порядок своих бойцов и возобновить атаку. Но его противником был не какой-нибудь испанский вождь, а сам Ганнибал! Трубы карфагенян снова взревели и, не дав врагу опомниться, их пехота построилась в каре и стройными рядами стала переходить Таг обратно.
Мегаравик понял: они недооценили Баркида, ошиблись в тактике, и сейчас начнется окончательный разгром.
Он оказался прав: деморализованная толпа испанцев, сбившихся в кучу, безжалостно атакованную вымуштрованными войсками Ганнибала, предпочла бегство сражению.
– Авар!.. – изумился Мисдес, узнав молодого вождя ваккев среди немногих испанцев, которые продолжали биться. – Он мой! – крикнул он своей охране и стал пробиваться к врагу. Ему хотелось рассчитаться за позор месячной давности.
Но Авар быстро сообразил: его сейчас убьют или снова возьмут в плен, откуда, скорее всего, второй раз ему выбраться не удастся.
Он не стал играть в героя, криком подбодрил своих воинов – «Бейтесь до конца, иначе рабство или смерть!» – после чего благополучно скрылся в лесу.
Его солдаты тоже держались недолго и вскоре побежали. Нумидийцы Целея долго гнались за ними, закидывая дротиками, безжалостно топча лошадьми и рубя короткими мечами.
На следующий день посланники Мегаравика и Икера явились в лагерь Ганнибала просить мира, который им был дарован в обмен на заложников и непосильную дань.
Что же касается ваккеев, то за повторное сопротивление они большей частью были проданы в рабство – в назидание тем, кто решится бунтовать против Карфагена.
Авара так и не удалось поймать. Говорили, что он ушел в Сагунт.
Войско карфагенян благополучно достигло Нового Карфагена и осталось там зимовать, готовясь к новым битвам.
В свои планы Ганнибал не посвящал никого…
В то время как Мисдес сражался в Испании, в его отчем доме произошло значимое событие: сестра Рамона вышла замуж за Гасдрубала по прозвищу Козленок – брата Ганнона Великого, лидера антибаркидской фракции Совета, называемой в Сенате «партией мира», и ярого противника Ганнибала.
Карфагенскую знать ошеломило согласие старого Гамилькона на брак – это шло вразрез с его политическими взглядами. По Сенату поползли слухи: боэтарх рассорился с Баркидами, и его сын Мисдес скоро вернется домой. Но это говорили те, кто плохо знал старого лиса. Остальные были уверены: Гамилькону верить нельзя, это – всего лишь очередной политический ход, после которого Ганнону нужно ждать подвоха.
Допускал это и сам Ганнон, поэтому пытался переубедить брата.
– Козленок, одумайся! – твердил он. – Барка был нашим злейшим врагом. Его щенки спят и видят, как съесть меня с потрохами.
Но брат не хотел поступаться своей любовью. Он обожал Рамону. Ее нельзя было не любить. Старому Гамилькону повезло: все его дети уродились как на подбор – ладные и красивые. Но Рамона была словно ослепительной звездой на ночном небосклоне. Ее огромные, необычные ярко-зеленые глаза сводили Гасдрубала с ума, в них можно было утонуть. Нежный рот с пухлыми губками манил и путал мысли, возбуждая желание целовать его. Пышные волосы, изумительная талия, – что еще нужно мужчине? А поскольку обладательница всего этого богатства была умна и образованна, то становилось понятно, почему никакие уговоры не могли подействовать на Гасдрубала Козленка.
– Я ее люблю, Ганнон, – бормотал он, не поднимая глаз на брата.
Ганнон тяжело вздыхал, не зная, что поделать с такой напастью. Он души не чаял в своем брате, тем более что последние пятнадцать лет заменял ему отца, погибшего от рук взбунтовавшихся наемников.
– Я не могу тебе запретить, – говорил Ганнон, и его лицо становилось суровым и жестким. – Но ты должен осознать: вся ответственность за последствия, которые может нанести этот брак нашей фракции, ложится на тебя. Даже я ничем не сумею тебе помочь, если тебя признают врагом…
А Гамилькон нисколько не переживал. Он заранее уведомил Ганнибала о любви Козленка к Рамоне и о том, что намерен использовать этот брак в политических целях.
