Тайна сенатора Карфагена полностью

После обеда, стремясь продемонстрировать союзнику полное доверие, Сципион пригласил царевича и его приближенных на вечерний совет лагеря.

Зимой темнело очень рано, и помещение штаба тускло освещали три бронзовых светильника. Сципион был вынужден экономить: Порций Катон, квестор его армии, отличался въедливостью и чрезмерной бережливостью, даже здесь не допуская перерасхода масла.

На совете, кроме главнокомандующего, присутствовали Гай Лелий, префект флота и правая рука Сципиона, легаты Луций Ветурий, Фульвий Гиллон и Тиберий Фонтей, военные трибуны Луций Эмилий, Фабий Лабеон, Марк Эмилий и Марций Ралла.

– Соратники, – обратился командующий к присутствующим, – сейчас я вам представлю царевича Масиниссу и его приближенных. Прошу вас относиться к ним с должным уважением! – Он обвел всех предостерегающим взглядом, зная высокомерное отношение некоторых отпрысков аристократических фамилий Рима к варварам. – Предупреждаю, что обида, нанесенная им, будет расцениваться, как оскорбление, нанесенное лично мне!

– Но этот варвар не является пока царем Нумидии! – Напыщенный Фабий Лабеон, воспринял слова Сципиона, как камень, пущенный в его сторону. – Более того, он обыкновенный преступник, хотя и разбойничает на территории враждебной нам страны. Так зачем же с ним церемониться?

Лицо Сципиона побагровело. Фабиев он всегда считал своими недругами. Родственник этого трибуна, Фабий Кунктатор, ненавидел его всей душой, не признавал его побед и более того, чуть не сорвал в Сенате положительное решение по поводу высадки легионов Корнелия в Африке. Однако полководец сдержался и мягко сказал Лабеону:

– Масинисса пользуется в Нумидии огромной популярностью. Все ветераны его отца, покойного царя Галы, пойдут за ним. Если мы поможем ему занять трон, Рим получит в союзники огромную армию нумидийских всадников. А как они умеют воевать, тебе, трибун, надеюсь, объяснять не надо?

Все с уважением посмотрели на командующего, зная, что в такой ситуации любой другой полководец, облеченный Сенатом империем, то есть высшей властью в провинции, сорвался бы на крик, или вообще наказал бы упрямца физически.

Сципион окликнул стоявшего около штаба Тита Юния.

– Центурион, войди!

Когда ветеран, пригнув голову, вошел в барак, он приказал:

– Тит Юний, пригласи нумидийцев на совет лагеря!

Спустя некоторое время четверо – Масинисса, Гауда, Табат (в прошлом командир резерва царевича) и Карталон – вошли в помещение штаба.

Римские офицеры с интересом рассматривали нумидийцев, облаченных в шерстяные плащи с накидками из львиных и леопардовых шкур, увешанных ожерельями из разноцветных блях, с диковинными прическами из множества косичек на их горделиво поднятых головах.

Но двое из римлян – Тиберий Фонтей и Порций Катон, – не обращая внимания на остальных, вперились взглядами в высокого юношу, скромно стоящего позади всех.

Карталон, почувствовав на себе пристальные взгляды, удивленно посмотрел на этих двоих римлян, не понимая, почему мужественное лицо старшего из них, отмеченное боевыми шрамами, стала покрывать смертельная бледность.

Катон недоуменно переводил глаза с легата на молодого нумидийца, как бы спрашивая: «Что здесь происходит? Почему этот варвар имеет одно и то же лицо с твоим сыном, Тиберий?»

Наконец легат пришел в себя и взглядом показал Катону, что нужно молчать, он потом ему все попытается объяснить…

Послы карфагенян в очередной раз посетили лагерь Сципиона. Полководец так привык к их постоянным визитам, что бесконечные переговоры стали для него чем-то обыденным.

Он принимал их в помещении лагерного штаба и знал наперед, о чем они будут просить.

Старший из послов, Сакарбал, почтительно склонился перед римским командующим, умоляюще прижав руки к груди. Это был грузный, пожилой, умудренный годами чиновник. Застегнутый на плече золотой фибулой черный плащ, отороченный бахромой, прятал его огромные бока, но не скрывал живота. Теплая туника винного цвета оттопыривалась от складок жира, тяжело свисающих во время его бесконечных поклонов. Лицо с натянутой фальшивой улыбкой лоснилось от румян и никак не вызывала доверия.

Сакарбал помнил наказ Гасдрубала Гискона – добиться мира, во что бы то ни стало, – и сейчас раболепствовал перед Сципионом, боясь необузданного гнева своего повелителя.

Публий был всегда ласков с послами, хотя Сакарбал вызывал у него отвращение.

– Что ты скажешь нам сегодня, уважаемый? – мягким, приятным голосом спросил он у карфагенянина.

– Гасдрубал Гискон спрашивает тебя, великий полководец: подумал ли ты над его последними предложениями?