– Я неоднократно предупреждал вас, что Баркиды погубят Карфаген! Нельзя было посылать в Испанию Ганнибала. Он достойный отпрыск своего отца. Барка не давал спокойствия Карфагену, будучи живым, и не даст его и впредь, даже находясь в загробном мире. Его душа там никогда не успокоится, как здесь не успокоятся его потомки! Никто из нас не хочет войны с Римом. Мы всегда будем жить в постоянном страхе, пока звучит имя Барки и сохраняется хоть капля его крови на этой земле. Но вы не прислушались к голосу разума, вы все будто находитесь в трансе, словно наши жрецы во время молитвы во имя Хамонна, и вы сами разжигаете тот пожар, который готов вот-вот разгореться и который мы уже никогда не потушим.
Его сторонники стали громко стучать сенаторскими посохами по полу и топать сандалиями, пытаясь поддержать своего лидера. Ганнон благодарно улыбнулся им еле заметным движением губ, и с новым пылом воззвал к Совету:
– Теперь наши воины осаждают Сагунт, нарушив слово и договор. Ждите: скоро римские легионы придут к нам и, сметая все на своем пути, двинутся на Карфаген. Боги будут помогать им, как в прежнюю войну помогли отомстить за нарушенные нами договоры… Вспомните все невзгоды, которые были принесены нам прежней войной. Вспомните поражения при Миле, Экноме, в Сицилии, в Сардинии, на Корсике, высадку Регула в Африке! Поверьте мне: сейчас все будет гораздо хуже! Не к стенам Сагунта, а к стенам Карфагена подведены осадные орудия, потому что войну мы начали с сагунтийцами, а вести ее станем с римлянами. Никогда еще нога завоевателя не попирала земли Карфагена. И нам придется увидеть, как настанет этот день, и как постигнут нас разорение и гибель! Вы будете беднее гетулов, если вообще останетесь жить!..
При мрачных словах о грядущей скудости зал притих: карфагеняне очень не любили слово «бедность» и даже как-то суеверно вздрагивали, когда оно хоть в какой-то степени относилось к ним. Хитрый Ганнон прекрасно знал об этом.
– Послушайте же меня: нам надо как можно скорее избавиться от Ганнибала! Мы можем и не выдавать его, а просто отправить в ссылку, и тогда Рим будет доволен, а Карфаген избежит всех тех несчастий, которые скоро обрушаться на наши головы и головы наших детей и близких!
Он закончил речь в абсолютном молчании, обвел присутствующих взглядом, но, к своему крайнему удивлению, не увидел ни одного сочувствующего взгляда. Даже его брат, Гасдрубал Козленок, и тот потупил взор.
Но тишина была недолгой: сначала, то там, то здесь, стал раздаваться негромкий ропот, потом раздались отдельные выкрики, дальше кто-то громко заспорил с соседом, и вот уже все переросло в сплошной гвалт. Все смешалось в зале заседаний. Старейшины вскакивали со своих мест, трясли кулаками, топали ногами. Уже никто ни с кем не спорил: каждый просто вопил и возмущался, пытаясь перекричать соседа.
Все хотели высказать свое, наболевшее, но общий смысл происходящего был Ганнону предельно ясен: сейчас во все горло кричала карфагенская гордость, которая не могла простить римлянам прошлых поражений и унизительного мирного договора. Она требовала реванша.
Выступление Ганнона сделало жажду мести невыносимой, и внезапно он понял, какую совершил ошибку, заговорив о разорениях, погромах и убийствах. Карфагеняне хоть и торговцы, а не воины, но все же далеко не трусы. Страшные картины близкого будущего, нарисованные Ганноном, напоминание о былом позоре – все это в один момент довело их и без того горячую кровь до последнего градуса кипения.
И вот сейчас Карфаген захотел напасть первым.
Ганнон прекрасно понимал: скоро наступит завтра, и многие из присутствующих пожалеют о своих словах и мыслях, вспомнив о своих капиталах, кораблях, сделках, сорванных грядущей войной, но это будет только завтра, а сегодняшнюю битву в Совете против сторонников ненавистных Баркидов он безнадежно проиграл.
Ганнон не знал, да и не мог знать, о том, что влюбленный до беспамятства Козленок рассказал своей красавице-жене о содержании его будущей речи в Совете. Рамона же не преминула поведать обо всем отцу. Тот, в свою очередь, успел донести нужное до своих сторонников. Поэтому слова Ганнона просто не могли достичь должного эффекта. И все эти канделябры, ожерелья, тени и мистические отблески оказались обычной глупостью политика, чья самоуверенность и недальновидность топили его корабль в бурных волнах истории.
Итог заседанию Совета подвел старый Гамилькон, объявивший римским послам волю Карфагена:
– Ганнибал не будет выдан Риму. Ни при каких условиях! Войну начал Сагунт, напав на поданных Карфагена – турдетан. Сенат и народ Рима поступают несправедливо, если ради предателей - сагунтийцев жертвуют дружбой и союзом с Карфагеном. Однако Совет надеется, что конфликт все-таки будет улажен…
Ганнибал залечивал рану, но не сидел (точнее – не лежал) без дела. Ходить ему было тяжело, и поэтому его шатер никогда не пустовал.
– Полководец ранен, но армия должна быть при деле! – твердил он своим подчиненным.
