Кликнув слугу, он приказал позвать Тиберия Младшего и Аристонику. При их появлении разговоры за столом оборвались. Красота этой женщины просто резала глаза, она была какой-то нереальной, неземной…
Пауза стала неприличной, и Марк Порций Катон, который остался самым невозмутимым из присутствующих, негромко кашлянул, чтобы напомнить – они собирались знакомиться с сыном хозяина дома, а не бесцеремонно пялиться на его женщину.
– Ого! – не выдержав, воскликнул консул. – И ты скрывал от нас такое чудо? Стыдись!
В душе Фонтей очень горд: эффект от появления Аристоники превзошел все его ожидания. Однако он не подал виду, что доволен, и, демонстративно не обращая внимания на свою возлюбленную, громко произнес:
– Позвольте представить вам моего наследника – Тиберия Фонтея Младшего!
Тут все осознали щекотливость ситуации, ими же неумышленно созданную, и переключили внимание на мальчика.
– А он у тебя не очень-то похож на больного, – удивленно сказал претор Порций Лицин. – Цвет его лица указывает на отменное здоровье.
Остальные гости также дружно отметили цветущий внешний вид и крепость тела подростка, которое нельзя было скрыть за юношеской тогой с широкой пурпурной полосой.
У Аристоники сжалось сердце. Она заметила, что Фонтей тоже заволновался, но справился с собой.
– Хворь была внутренней, – недрогнувшим голосом отвечал он. – И я более не хочу о ней говорить. Слава богам, она отпустила моего сына после стольких лет!
– Так давайте выпьем за здоровье наследника хозяина дома, – предложил консул.
Все поддержали его, дружно подняв чаши.
Аристоника и Тиберий присели на резные табуреты, но не притрагивались к еде и вину.
– Ты обучаешься наукам? – спросил Марк Порций Катон, возлежавший ближе всех к мальчику.
– Да, регулярно и каждодневно, – ответил тот.
Фонтей пристально наблюдал за ними и старался вовремя вмешаться в разговор, чтобы отвечать за Тиберия, который мог либо по неосторожности, либо по малолетству себя выдать:
– Он обучается у домашних учителей. И не с семи лет, как принято в Риме, а с четырех.
– Молодец. – Катон не унимался. – А в каких науках ты преуспел?
– Я люблю философию, – важно ответил маленький Тиберий.
– О, это необычно для столь юного создания! – восхитился претор Гай Мамилий. – И кто же из философов привлек твое внимание?
– Аристотель и Платон.
– А что понравилось тебе у Аристотеля? – подозрительно спросил Катон, который явно думал, что мальчик хвастается.
Тиберий задумался на мгновение и уверенно выпалил:
– «Учение о добродетелях».
– Процитируй нам что-нибудь, пожалуйста.
– «Добродетель – она есть способность поступать наилучшим образом во всём, что касается удовольствий и страданий, а порочность – это её противоположность», – с довольным видом нараспев произнес Тиберий Младший.
Все за столом одобрительно зашумели и зацокали языками.
– Да, ты действительно очень способный. – Катону определенно нравился этот смышленый, образованный подросток, тем более что «Учение о добродетелях» также было ему по сердцу, несмотря на его нелюбовь и яростное противодействие всему греческому.
Он повернулся к хозяину и сказал с восхищением:
– Тиберий Фонтей, у твоего сына большое будущее!
Легат был внешне доволен, но сердце его сжалось от горя: ведь эти похвалы были адресованы не его настоящему сыну, который уже никогда не сможет услышать ничего подобного…
– Учись, мальчик, ведь скоро тебе стукнет семнадцать и будет уже не до учебы. Если нам не удастся в ближайшее время расправиться с пунийцами – твое поколение будет заканчивать начатое нами, – торжественно произнес консул и неожиданно добавил по-финикийски: – «Да не достигнут их корабли родного берега»…
Этим нехитрым пунийским поговоркам он научился на войне с карфагенянами в Испании и иногда произносил их на пирушках, когда речь заходила о войне.
– …«а если и достигнут, то пусть не смогут причалить», – неожиданно закончил Тиберий Младший и, поняв свой промах, осекся.
Присутствующие остолбенели. Аристоника почувствовала, как кровь ее заледенела. Но Фонтей, давно подозревавший, что его будущая жена имеет отношение к пунийцам, быстро взял ситуацию в свои руки.
– Аристоника уже два года занимается с Тиберием – учит его финикийскому по моей просьбе. У сына большие способности к языкам. А я считаю, что язык врага нужно знать. И если есть возможность учить – то нужно учить.
Ситуация разрядилась. Все знали, что Аристоника ранее жила в греческой колонии Нового Карфагена и вполне могла выучить финикийский.
– А какими языками владеет твой сын? – спросил все тот же Катон, которого единственного за столом больше занимал умный подросток, чем красавица Аристоника.
– Греческим, финикийским, кельтиберийским, – гордо ответил Фонтей.
– Тиберий Фонтей, ты не только богат, но и счастлив, – завистливо сказал Нерон. – Иметь такого сына и такую женщину – большая удача. Фортуна определенно благоволит к тебе…
Воспоминания Фонтея прервал лазутчик, вернувший легата к реалиям войны:
– Командир, карфагеняне вышли из ворот лагеря. Наша конница уже вступила в битву.
