Наполеон появился у ворот города, окруженный своей гвардией. Гарнизон Гренобля присоединился к нему, и все население встало по стойке смирно. Гренобль отдался этому имени, которое скандировалось во все горло на каждом перекрестке, а тем временем живой призрак расположился в префектуре, хозяином которой я был еще накануне. Назавтра Наполеон потребовал к себе Шампольона. Но какого из них? Оба они, и Фижак, и Сегир предстали перед ним. Наполеон пошутил: «Шамполеон! Как интересно! Ваше имя содержит половину моего имени». Эта острота быстро разошлась по городу. Друзья и враги Шампольона воспользовались этим, причем каждые в своих интересах. Продолжение разговора прошло без свидетелей. Я узнал, что Наполеон и Сегир долго оставались один на один.
О чем они говорили?.. До самого конца Ста дней Морган много раз пытался разузнать. Наполеон отвечал неопределенно. «Мне надо было заняться этим самому, поскольку вы ни к чему не пришли!» Я спрашивал Сегира. И всякий раз он уходил от ответа. Оставался Фижак, подлинная икона самоотверженности. Копия Сегира. Он мог знать. Он мог рассказать… Но мои дни сочтены. Быть может, ты захочешь попытаться выяснить у него, почему Сегир так изменился с того дня, как повстречался с Наполеоном? В любом случае, он организовал свою работу и перестал жаловаться на то, что является жертвой вражеских провокаций. Однако атаки на него не прекратились, тем более что Фижак оставил его и последовал за Наполеоном по дороге, коя возвращала Наполеона в Париж.
Через сто дней случился полный провал. Прежде неразлучные братья вынуждены были скрываться в родных местах. До встречи с Наполеоном Сегир разглагольствовал о свободе, но теперь замолчал и полностью углубился в расшифровку. Когда в 1817 году Фижак смог возвратиться в Париж, Сегир предпочел остаться в Гренобле, где занимался преподаванием, говоря, что эта профессия оставляет ему достаточно времени для поисков. Он с невозмутимостью воспринял клеветнические выпады властей, в том числе барона д'Оссэ, нового префекта Гренобля, который даже хотел возбудить против него процесс по обвинению в государственной измене. Он ждал, пока буря уляжется. Он терпеливо ждал. И продвигался вперед. 11 июля 1821 года он сел наконец в карету, направлявшуюся в Париж, и устроился у своего брата в доме номер 28 по улице Мазарини. Он чувствовал, что готов.
14 сентября 1822 года он воскликнул: «Я нашел!» Вернувшись к себе, он продиктовал Фижаку неопровержимые доказательства своей победы: он читал иероглифы, которые еще накануне скрывались во тьме. Жаку, этот колдун, который спас от смерти его мать, оказался прав. Сегир был «светом для будущих веков»…
Терпение, упорство и дисциплина стали теми достоинствами, которые позволили ему преуспеть. Потом было много злопыхательств по поводу его метода. Его препарировали. Ничего другого и не стоило ждать. Какой тайной мне следует закончить сей рассказ, если Шампольон освободил мир от тайны фараонов: ее не существовало. Не существовало того звена, что соединяло бы Слово Божье с письменностью. В Египте нас заразило безумство Бонапарта. Без сомнения, мы сами этого хотели. Неужели есть такие, кто не мечтал о столь грандиозном исследовании? Гордость заставляла нас полагать, что судьба наша будет сказочной. Она будет исключительной. Но разве из этого надо было исходить?
Еще не все, Фарос! Глаза мои закрываются, а работа не окончена. Я цепляюсь за то, что написал тебе: почему Сегир, а не кто-то другой? Почему он и никто другой? Этим занима-лись множество ученых, чьи возможности были гораздо обширнее. И никто не преуспел. Результат не был ни удивительным, ни неожиданным, он был просто чрезвычайным.
Таковы были даже обстоятельства расшифровки.
В ту ночь, когда случилось открытие, он тотчас же провалился в кому. Позже он рассказывал о вспышке молнии, об ослеплении, и я добавил бы к этому слово «чудо» — как объяснение чего-то неслыханного, нечеловеческого, доступного лишь ему одному, ибо там был только он один, только он мог быть.
Дополнение души, внушающей опасения одним и недоступной другим? И вот тут я опять вспоминаю волнение Бонапарта у подножия пирамид — в самом сердце тайны, подлинная природа которой не была доступна никому. Таким образом, в итоге я стал думать, что могущество фараонов было заключено в их письменности, а мы просто его не нашли.
Сейчас на дворе 12 мая 1830 года, и завтра я тебя позову.
Я скажу тебе уже в последний раз, как я счастлив, что познакомился с тобой. Ты меня спросишь: «Что я могу сделать, чем тебе помочь?» Я не стану портить этот момент рассказами о своих сомнениях. Ты ознакомишься с ними, когда мои глаза уже закроются. Тогда ты будешь иметь полное право решать, искать ли ответы на мои вопросы, которые так нравились тебе прежде. «Орфей, — говорил ты, — продолжай. Только так мы продвигаемся вперед…» Но очень скоро ты останешься один… Каким бы ни было твое решение, тебе придется напрячь все душевные силы, чтобы решить — бросить или продолжить наш поиск.
