Царь тушинский, коего иначе, как Вором, в своих мыслях Воротынский и не знал, намекал в очередной раз на то, что идёт к нему с днепровской Руси сила великая. Предлагал он кажинный раз дело простое: присягнуть ему, а потом общей силой задушить Рожинского, Сапегу и всю шоить иже с ними. Воротынскому обещалось удельное княжество предков вернуть и восстановить. «Ты ж первый потом придёшь со всей сворой, аки Иван Васильевич – на Новгород», – всякий раз встречал мыслью всякий большой посул Вора князь-боярин Иван Михайлович Воротынский.
Нынче, однако, почуял он, прозорливый воевода, что новая сила с Днепра к Вору и вправду валит, весть – не шутка.
Однако вновь думал недолго, потому как мысль, опять же, не новая пришла: «Кому крест целовать? Тебе, нехристю, шпыню, шинкарёнку? Да и крест ли ты к губам сунешь?» Так в очередной раз решал боярин, знавший за собой право самому на Великий Стол Московский сесть.
Вдруг как очнулся он, увидал перед собой тихо сопевшего и не сводившего с него глаз Тараса, усмехнулся и вопросил:
– Что же, с низа орда вся таких же мелких прёт?
– Е и дороднее, е и долги журавли, а скiльки – я их не считал, батько князь![42] – сразу да просто отвечал Тарас.
Умел он своими скорыми и ясными ответами всякого ввести в веселое недоумение, даже боярина.
Колыхнул неслышным смехом свои усищи и бороду Иван Михайлович Воротынский и махнул дланью:
– Так и передай теперь на Тушино: Дума думу думает. И боле ничего. Сам ступай да зови сюда Оковала.
Поднимался на зов боярина купец на его высокое крыльцо радостно и легко, а спускался обратно тяжело и мрачно. Даже конь под ним присел и гулькнул селезёнкой, когда хозяин в седло опустился.
Давно Воротынский привечал Оковала – тот мог достать боярину хоть птичье молоко, хоть китайский шёлк с дивными змеями, хоть рубин царя индийского. Однако нынче предупредил боярин купца, чтобы тот в Тушино более не езжал с возами: Шуйский ищет повод для зрелища наказания изменника, какого найдут, лучше побогаче, – ради острастки казнью тех, кого со скуки крамола разъела, и Оковал тут может оказаться подходящим козлом отпущения.
Не страх помрачил душу купца в тот час, а то, что пришлось дать Воротынскому обещание не ездить в Тушино, дабы и на самого боярина тень не бросать, зная притом о своём давешнем обещании. Обещал купец тушинскому патриарху Филарету Романову привезти Смоленскую икону Божией Матери из Покрова на Неглинной, кою тот просил, причин не объясняя. Уже который день торговался купец с настоятелем храма, не говоря, кому нужна (уверял, что себе, в свою крестовую светлицу), да батюшка не уступал. А твёрдое купеческое слово-обещание не выполнить нельзя! И теперь вот вновь пришлось купцу разделиться самому в себе.
Два сумрачных всадника не ходко отъезжали от боярских палат. Тарас тоже мрачнел. Учёный на всю жизнь ещё в тот день, едва не спозаранку, он уже намеревался дать тягу. А только купцу нарочно сказал, что должен отвезти на Тушино, царю Дмитрею, ответ боярина, поскольку впервые начал загодя подозревать недоброе в людях: а вдруг и купцу был приказ, как Рахмету, – как только опростается он, Тарас, от тайного послания, так его в расход… вон, подойдёт на купеческом дворе кнехт да и пальнет из самопала в затылок, а заборы высоки – и на соседних-то дворах не услыхать… а и услышат – кому какое дело!
Ум-то уламывал, да сердцу не прикажешь! Сердце Тараса твердило, как только может твердить неустанно, всегда своего добиваясь, некроткая жонка! Твердило и требовало увидеть Алёнку, расчудесную дочку московского купца. Коготок увяз – всей птичке пропасть! Уже пропадал Тарас, как некогда загнанный им пустельга, да только в тот раз ловец добрый да милостивый попался… Эх! Никуда не делся Тарас, так и въехал вслед за молчаливым и тоже позабывшим о нём купцом в того, купеческий двор.
Темнело в умах у обоих, смеркалось уж и на Москве.
Оковал гнать Тараса не стал, вспомнив о том, что тому – вновь на Тушино и выходило – по пути.
– А ты-то чего приуныл? – двинув бровью, спросил купец и тотчас сам объяснение нашел: – Ай на Москве лучше, чем в Тушине? Вони меньше?
– Так воно i виходить, пане Микита[43], – кивнул тяжёлой головой Тарас.
– «Пане» тебе – в Тушине все, – незлобно бросил купец и слегка повеселил себя думой о пироге: – Теперь уж – по пирогу и на боковую. Назавтра, коли Бог благословит, едва не засветло поедем… А ежели на другой день, то погодишь у меня – никуда срочная весть от тушинца не денется. Вместе двинуть – веселее обоим.
Елена, Никитова дочь, вновь напросилась за стол. И отец, как всегда, сдался себе на радость. Хоть и подальше посажен был от неё Тарас, а весь он полыхал и плавился от её сверкавшего при свечах взора и рассыпался окалинами от её серебряного голоска. Уже сам чуял, что пропадает… и теперь был готов хоть бы и под Рахметов кинжал, только бы ему позволили сначала часок посидеть вот так, против красавицы, и рассказывать ей всё, что она просит.
А Елена, узнав, что вблизи видал Тарас тушинскую царицу-ляшку, дотошно расспрашивала гонца о Маринином наряде.
