К тому дню Тарас уже знал московские улочки-дорожки. Добежал до Кремля. Там столпотворение – что на земле, среди толпы, что на небеси, среди вранов. Толпа гудит, колышется. Люди на земле руками машут, враны в небе – крылами. Издали не понятно что – то ли торг галдит, то ли битва начинается. К Лобному месту пришлось протекать сначала под лавками (а иные уж опрокинуты были, и торговцы спешили увезти свою рухлядь и снедь подальше от беды) и среди ног. Там, ближе к Лобному, ярость клубилась, и смертоубийством пахло, однако Тарас не устрашился.
На Лобном месте крик стоял против царя Василия Шуйского. Какие-то князья-бояре кричали: «Гнать Василия! Сей царь не царь – он и дворян, и холопов тысячами перебил! Из жен, детишек крови пустил! Все ему мало! Гнать!»
Кто-то на площади отзывался эхом: «Гнать! На плаху его!» Кто-то молчал.
Тарас увидал, что на Лобное место тщится взойти почтенный старец в белой куколи с херувимом, но его оттаскивают вниз, не дают рук поднять и даже плюют в него – и вот уж в белую куколь ударяет ком снежной грязи. «Анафема! Анафема ворам и мятежникам!» – без крика, но словно твердым звоном железной рынды клеймит старец толпу. Брань и комья грязи вновь летят в него…
«Єпископ, чи що, али сам митрополит? Так уб’ють його!»[101] – мыслит Тарас.
Тут внезапно откуда-то слышатся выстрелы – несколько в беспорядке, потом стройным залпом. По толпе движение, точно вихрь по бурьяну проносится. Разбегаться начинает толпа. Глядь – а уж и мятежные князья-бояре с Лобного места посыпались и с толпой смешались. От старца в замаранной куколи отхлынули бесы, пусто и свежо вокруг него стало. Старец огляделся и покачнулся.
Тарас подскочил к его руке:
– Батько єпископ, обіприся на мене.
Высок оказался старец. Он глянул сверху на Тараса:
– В сряде жильца, а сразу видать доброго козачка! – улыбнулся старец. – Выходит, мы тут с тобой вдвоём за царя и есть. Ох и сильно воинство! Давно ль на Москве?
Тарас ответил как есть.
– Добре! Так и держись десницы Господней, – велел старец Тарасу. – Благословить благословлю, а опираться не стану. Крепок ещё.
И пока старец благословлял Тараса, полупустую площадь уже заполоняло войско стрельцов, верных царю Василию.
– А вот, с Божьей помощью, и подмога! – вздохнул с облегчением старец.
И все стрельцы, бежавшие к Лобному месту, падали ниц пред старцем, прося его благословения.
– …«Ыпыскоп»! – передразнил Тараса князь Воротынский, когда тот доложился. – Ты ж под благословение самого святейшего Ермогена угодил, олух ты царя небесного! Так баешь, разогнали всех «ходынцы»? Слава Тебе, Господи, пронесло!
И перекрестился князь широкими махами, будто тьму бесов-слепней отгонял прочь.
– Значит, на святейшего руку подняли? Тогда всем им конец и геенна!
Снова перекрестился князь, однако ж Тарасу передохнуть не дал:
– Беги-ка теперь по стенам к Ходынке. Глянь там чего. Воры-то не очухались, не подпёрли? Глянь живо.
Снова помчался Тарас на разведку, а Воротынский – в свою крестовую Бога благодарить. Уж потом Тарас узнал подробности суматошного и скоропалительного бунта кучки дворян, коим померещилось, что именно сегодня, в сыропустную субботу, народ уже дозрел, допёкся сам на Масленицу с нехватки муки на блины – и теперь сразу, по первому зову, метнётся гнать Шуйского с престола… Видать, их разведчики обманулись в надежде на награду.
Ворвались в Думу бунтовщики, руками махали, брады развевали, но думцы, хоть и перепуганные – а вдруг уже и «ходынский обоз», вся главная рать Шуйского, что на Ходынке стояла, переметнулась к заговорщикам? – растеклись через дверцы думской палаты по своим домам – у себя думать, бежать ли дальше куда и какие пожитки прихватывать. Царь же крепко заперся. Бунтовщики повалили к Лобному месту народ мутить. Патриарх Ермоген один против них ещё у Думы вышел – его толпа, как вода запруду пробившая, с собой без всякого почтения поволокла. Конец той малой смуте в большой Смуте известен – стоявшие на Ходынском поле против тушинцев царёвы стрельцы прибежали на подмогу Шуйскому.
Слетал и по стенам, и по ближним посадам Тарас, все высмотрел своими глазами. Пустельгу в помощники по морозу не брал – боривитер дожидался хозяина на своём шестке в тёплых хоромах.
Вернулся Тарас к Воротынскому уж по темноте, теперь доложил, уже почти не пользуясь родным наречием, к московскому пообвык, только гакал. В воровском тушинском стане – тишина, мало кого разглядишь, а кого видно – те как в гололёдицу бродят.
– Слава Тебе, Господи! – не впервой с полудня перекрестился князь. – Хранит Бог Москву на чёрный день! Который уж раз так – как тут у нас замятня, так у воров попойка вмёртвую. А когда те опохмелятся, тут уж свои помирились и все со стен на них глядят, злости на драку не растративши.
В тот год в том ещё не раз убедился Тарас. Каждый день того тяжкого года казался новым шагом в глухое лесное болото, откуда нет возврата – и в чащобе заплутаешь, и топь поглотит.
