Дни шли за днями. Солнце поднималось над островом «Подарок Провидения» и снова пряталось за горизонт, а губернатор и его подданный все еще сидели на нем. Кинг заметно начал скучать. Игра, которую он выдумал, наскучила ему и утратила всякий интерес и цену. Теперь уже не он давал работу Грею, но тот сам находил ее для себя и часто работал сверхурочно, даже исполняя обязанности Кинга. Он ограничивал себя во всем до минимума, а все же выглядел здоровым, бодрым и даже веселым. Кинг, поскольку от него ничего не требовалось, кроме пассивного согласия, не возражал и меланхолично на все соглашался, рассчитываясь каждый вечер со своим работником пробковыми пластинками за работу, съеденное и выпитое. Он целиком передал и свои обязанности Грею, а сам хотел только спокойно лежать где-нибудь в тени и создавать в своем воображении целые поэмы и сказки, в которых уносился далеко, за границы реальной действительности.
Грей целыми днями бродил по острову, везде находя себе работу. Он что-то носил, что-то разыскивал, перестраивал, чистил, украшал. Поддерживал сигнальный огонь, который они каждый вечер разводили на наивысшем пункте острова, надеясь, что проходящие мимо острова корабли заметят его.
В один день (шел уже четвертый месяц ихнего робинзоновского существования), когда Кинг, как обычно, лежал, фантазируя под пальмою, он увидел Грея, бежавшего к нему и громко кричащего:
— Корабль, корабль!
Кинг лениво пошевельнулся и меланхолично заметил:
— Мираж. Бред. Никаких кораблей быть не может…
— Есть корабль, есть!.. Он плывет к нам.
А через десять минут они, подпрыгивая и выкрикивая какие-то нечленораздельные звуки, которые лишь отдаленно походили на человеческую речь, — обнимаясь и целуясь, стояли на прибрежной черте мокрого песка, на «ничьей территории» и следили, как к ихнему островку приближалась высланная с парохода шлюпка.
Когда на другой день, рассказав свою «Робинзонаду» капитану и всем любопытным пассажирам, они, вымытые в настоящей ванне, побритые и одетые в белые костюмы, предложенные им растроганными слушателями, сидели на палубе первого класса, потягивая «шабли» и посасывая сигары, Кинг, усмехаясь уголками губ, сказал:
— Ну, вот и конец. Как тебе нравится твой ученик?
Он полез в карман за кошельком, вынул выцветший, замазанный чек и, старательно и нежно расправляя его на столе пальцами, закончил:
— Теперь, я думаю, было бы как раз своевременно, если бы ты переписал твой чек на мое имя.
Грей, не отвечая ни слова, поднялся со своего места и пошел в каюту. Через минуту он возвратился, принесши с собой небольшой сверток, обернутый в грязную тряпку.
— Это мы сейчас посмотрим, — усмехаясь и себе, сказал он, высыпав на стол кучку пробковых пластинок.
— Вот, — торжественно продолжал он, — заработанные потом, кровью и неутомимой работой мои денежки. Я честно заработал их. Смотри, на каждой стоит твоя подпись. Здесь ровно 1 150 000 долларов… Так что ты должен возвратить мне мой чек и еще за тобой останется долг 150 000… пусть будет благословенна та минута, когда тебе пришло в голову начать эту игру. Как человек с добрым сердцем — я не стану требовать с тебя твоего долга в 150 000. Я знаю, что все равно ты не смог бы расплатиться со мною. Нет, Эдди, человечество таки разделяется на две категории и не может чугунная гиря плавать на поверхности, а резиновый мяч идти на дно. Все становится на свое место.
Кинг молчал, неподвижным взором глядя на море.
Одна война уже закончилась, а, другая еще не начиналась. Мир пребывал в состоянии того тревожного спокойствия, когда генералы, канцлеры и министры — пишут мемуары, бывшие герои в ореоле своей бывшей, постепенно тускнеющей славы становятся изобретателями способов и возможностей для того, чтобы не околеть с голоду, а матери растят и воспитывают будущих героев для будущей славы и общего удела всех героев.
Именно в такой период, и именно в такой восхитительный, опалово-розовый и благоуханный вечер, когда даже самые воинственные дипломаты откладывают составление воинственных нот и предпочитают заняться ублажением души и тела земными радостями, ибо слишком много мира и благоволения, кажется, растворено в самом воздухе, именно в такой вечер, когда о войне, битвах, храбрости и трусости не говорят — на террасе «Маджестика» сидело небольшое общество и вело разговор о войне, храбрости и трусости, жизни и смерти…
Перебрав множество тем, поговорив о восточной политике, об автомобильных гонках, о выставке картин и железнодорожных приключениях, сидящие, сами того не замечая, направили поток беседы в широкое, гладкое и спокойное русло вопроса личной смелости, являющегося сущим даром Небес… Ибо нет другого вопроса, на обсуждение которого можно употребить равно огромное количество слов с равно ничтожным результатом и пользой; ибо нет другого вопроса, вызывающего в подобных размерах оживленнейшее и бесплоднейшее суесловие.
