Чувство никогда не испытанного удовлетворения испытал в этот день и Заремба. Убитый им зверь был одобрен Цветком Прерий. Она сама взялась освежевать его добычу. А он, глядя, как ловко работают ее руки, подумал: «Видно, природой во мне заложен все-таки охотник».
– Запаса мяса хватит теперь надолго, – говорили индейцы, возвращаясь в деревню и обсуждая только что закончившуюся охоту. С одобрением отзывались они и о силе рук своего белого брата.
В заботах о наступающей зиме проходили в лагере дни. Когда яркие листья, тронутые первыми морозами, начали окутывать землю, словно цветным покрывалом, а белая паутина, легко носящаяся в воздухе, опутала и связала ветви деревьев, в типи Зарембы вошли трое воинов. Они были в праздничных одеждах. Огромные султаны из орлиных перьев украшали их головы. Это были Черная Туча, Мчащаяся Антилопа и шаман Добрый Ветер. Он и начал говорить первым:
– Скоро наступит зима. После ее холодных дней хлынут с гор в русла рек мутные потоки воды. Люди снова увидят солнце и будут снова обогреты его лучами. В эти дни наступит Праздник Весны, наш белый брат исполнит ритуальный танец и получит имя, которое заслужит. Ему уже пора готовиться к началу испытаний, где он оставит свое старое и получит новое имя.
– Согласен ли наш белый брат с решением старейшин племени? – спросил вождь Черная Туча. Получив согласие и чуть наклонив головы в знак одобрения, все так же молча и так же торжественно, как вошли, покинули типи Зарембы.
Надо ли говорить, с каким нетерпением ждал Зоркий Глаз следующего вечера. Весь день голова его была занята такими мыслями, от которых его, как от ударов шквального ветра, бросало из стороны в сторону. А когда пришли они снова с белым солдатом, как всегда, на опушку леса и когда в нечаянном движении встретились их руки – не отдернул своих. Заметив же, как тот, прикуривая, потянулся за огоньком, сам протянул его, ловко подцепив кончиком ножа. И тут, впервые взглянув в самое лицо солдата, увидел, что оно изрезано глубокими морщинами, виски, как у отца, белые, в глазах же не нашел он ни зла, ни жестокости. «Чем же ты был ненавистен мне? – подумал и усмехнулся: – Это все Заремба. Он перевернул мое сердце».
У старого Сагамора недаром был взгляд орла. Одинаково хорошо видел он и сверху вниз, и с боков. Не укрылись от него ни усмешка, пробежавшая по лицу сына, ни взгляд его потеплевших глаз. Но не выдал ни словом, ни движением того, что прочел в душе сына. Спокойно, не торопясь уселся на свое место, раскурил трубку, посмотрел на луну, на тронутый ее серебром лес, словно проверяя, все ли свидетели в сборе, все ли слышат его, и начал:
– Наступила зима, пушистая, белая, как кролик вабассо. Холодный северный ветер Кабеун безнаказанно гулял по прерии, трепал голые плечи кленов и верб, пригибал к земле осины, замораживал своим дыханием реки. Только золотые стрелы солнца были ему неподвластны, и, когда появлялись они, прятался среди закоулков огромных гор. И стоило только темной туче заслонить их, как он, рванувшись из укрытия, снова начинал проказничать, засыпая снежным пухом бизоньи космы, а самих их превращая в седовласых старцев. Он дергал гривы и хвосты быстроногих мустангов, загоняя шакалов и волков в глубокие расщелины старых, им же поваленных деревьев.
А когда наскакивал на индейскую деревушку, противно хохотал, сдергивая своими костлявыми, промороженными когтями шкуры с вигвамов, срывал серый дым, выходивший из жилищ людей, долго мял его своими лапами и синей мглой развевал по лагерю. Если и этого ему было мало – врывался в типи, дул играючи на огонь, разбрасывая снопы искр на людей, сидящих вокруг единственного источника тепла, а потом, хохоча, довольный своими проказами, вылетал обратно в широкий простор.
В эти дни Заремба, устроившись поудобнее у костра, вместе со старейшинами племени отдавался познаниям языка чироков, слушал бесконечные рассказы родоначальников, которые расширяли мир его мыслей, или перебрасывался полушутливым разговором с дочерью Черной Тучи – Цветком Прерий. Она появлялась всегда неожиданно и так тихо касалась земли своими мокасинами, что лист, упавший с дерева, и тот производил больше шума. Ее появление Заремба встречал радостной улыбкой, забывая, что не приличествует воину согласно индейским обычаям так открыто проявлять свои чувства. Но пока обряд-испытание его воли, силы и характера впереди, он разрешал себе эту вольность. Не препятствовали этому и индейцы. И даже вождь племени-отец Цветка Прерий.
В один из дней, когда вокруг бесновалась вьюга, шкура, закрывавшая вход в типи Зарембы, откинулась, и появились воины в праздничной одежде, с лицами, так разрисованными ритуальными узорами, что ни одного из вошедших он не мог узнать. Приблизившись, они без единого слова связали его ремнями и отнесли в типи, специально отведенный для обрядовых целей.
