Еще днем, во время марша, объезжая колонну, Заремба приблизился к Мчащейся Антилопе и, пряча в его лохмотьях собственный карабин, прошептал:
— Сегодня, брат мой, последний день. Завтра уже будет поздно…
И теперь, прислушиваясь к шуму лагеря, он не мог ни сомкнуть глаз, ни успокоиться. Напряжен был каждый нерв, каждый мускул. Когда замерли последние звуки и наступила тишина, нарушаемая только изредка перекличкой солдат, Заремба вышел из палатки. Проверил своего молодого и сильного скакуна, прошелся рукой по его упругой, лоснившейся шкуре и, когда тот прижался к нему мягкими губами, ласково потрепал по гриве. «Мы еще повоюем с тобой», — сказал чуть слышно.
Вернувшись в палатку, Заремба так и не заснул, хотя с удовольствием вытянулся на попоне. С рассветом он раньше других был на ногах и сразу отправился осматривать еще спящий лагерь. На первый взгляд никаких перемен видно как будто не было. Но стоило ему повнимательнее присмотреться, как он недосчитался пяти костров.
Выждав время, достаточное для того, чтобы дать беглецам уйти как можно дальше, Заремба прокричал часовому:
— Быстро ко мне! Почему нет людей у костров?
Проходя между просыпающимися индейцами, Заремба криком заставлял их встать, гневно будил часовых.
— Ничего, они у меня не уйдут далеко! Все равно перемрут с голода! — кричал он. Зато и досталось провинившимся солдатам! Они и представить не могли, что этот молодой офицер может быть таким разъяренным.
И вот длинная людская змея уже снова готова к тому, чтобы ползти дальше. Снова послышался крик солдат, щелканье бичей и фырканье уже порядком уставших лошадей. Колонна дрогнула и, двинувшись с места, заволоклась пылью.
Проехав рысью во главу колонны, где восседал на своем коне Гарри Том, окруженный любимчиками и трубачами, и убедившись, что в его поведении нет ничего тревожного, с облегчением повернул обратно. «Далеко ли ушли?»— проносилось в голове, и чуть заметная улыбка, смягчая загрубевшие черты, озаряла его лицо.
Заремба поднялся на пригорок, всмотрелся в раскинувшиеся вокруг степи. Словно красочная мозаика, неповторимая своим колоритом и свежестью, они были прекрасны. И если бы не нарушалось очарование природы, словно глумясь над ней, стонами и плачем, видом изможденных людей, сколько радости несла бы она с собой.
«Нет, история не осудит меня, — думал Заремба, еще и еще раз убеждая себя в справедливости своего поступка. — Те, кто в состоянии увидеть в индейцах подобных себе, кому понятны их борьба и страдания, поймут — я не мог перестать быть самим собой, не мог идти против своей совести…»
Пересчитав ряды пленных, Заремба убедился, что бежало сто пятьдесят человек. Не много, но и не мало… «Было бы только это началом их новой жизни», — подумал он…
Сагамор умолк. Задержал взгляд на сыне, увел куда-то высоко, к самым вершинам пихт.
— На другой день колонна вступила на Великие Луга, кое-где утыканные группами низких деревьев. Мягкая зеленая поверхность была похожа на большое озеро, по которому прошелся ветер, разогнав волны так, что они долго не могли успокоиться. Между пригорками нет-нет да и пробежит шакал, почти невидимый в высокой траве. Или неподвижно повиснет над колонной, распластав крылья, орел, как бы выражая своей задержкой в полете сочувствие к несчастью гонимых людей.
Только грифы, не выражая ни испуга, ни удивления, беспрерывно проносились над караваном. Для них Дорога Слез была обильным пастбищем, и они добросовестно следовали за обозом.
Солнце безжалостно припекало иссушенные тела индейцев. Исхудавшие, они были подобны живым скелетам. Заремба уже не раз видел смерть пленных, но одна, уносившая жизнь ребенка, потрясла его. Он был совсем крохотный, этот пленный младенец. Словно понимая, что из груди матери ему уже не извлечь ни капли молока, он прижимался к ней, казалось, только для того, чтобы спрятаться от чего-то страшного, что приближалось к нему. Уста матери не раскрылись в крике и глаза не наполнились слезами, когда головка ребенка, словно сорванный цветок, откинулась от ее груди. Продолжая сидеть на дороге, она медленно раскачивалась в такт похоронной песне.
Молча проходили мимо нее связанные чироки, и пыль, поднятая их ногами, оседала на тельце ребенка…
Сагамор снова умолк. Наступившую тишину нарушали лишь потрескиванье сучьев в костре да доносившиеся из темного бора выкрики какой-то птицы.
Проведя тыльной стороной руки по лицу близ темени, старик, словно собравшись с мыслями, продолжал:
— И тут подъехал к женщине Гарри Том…
— Ты что расселась! — закричал он. — Или у тебя нет сил подняться? Так я знаю способ оживить тебя!
Удар хлыста пришелся по голове несчастной, по ее оголенным плечам, но она даже не вздрогнула. Казалось, тело ее не воспринимает боли. Это еще больше озлобило человека-зверя. Удар ноги, и женщина, упав навзничь, выпустила из рук ребенка.
Лицо Кровавого Тома покрылось пятнами. Глаза, налившиеся кровью, блуждали по рядам индейцев, выискивая новую жертву, а потом он поднял вдруг высоко над головой ременный бич и пошел стегать по сторонам.
