– Слава богу, – проговорил Петр Федорович, повернувшись к дверям. – Наконец кто-то вспомнил о своем государе…
Двери распахнулись, и в комнату ввалилось несколько человек в мундирах гвардейских полков – Преображенского, Измайловского, Семеновского… впереди шли знакомые императору братья Орловы. Это не предвещало ничего хорошего.
– Господа, что вам угодно? – недовольно проговорил император и даже попытался изобразить на своем лице гнев. Однако вместо приличествующего случаю гнева на лице его проступил самый обыкновенный страх.
– Милостивый государь, – произнес, подойдя к нему, Григорий Орлов, – позвольте вашу шпагу!
– Что это значит? – император схватился за рукоять своей короткой шпаги, попятился, растерянно оглядываясь по сторонам, как будто еще надеясь на чью-то помощь. – Как смеете вы, господа, без моего дозволения врываться в покои государя? Позовите сей же час господина фон Раухвица!
– Господин фон Раухвиц бежал вместе со своими голштинцами! – ответил Орлов и силой отнял у императора шпагу.
– Указом государыни императрицы, утвержденным правительствующим Сенатом, вы низложены, – произнес он, передавая шпагу своему брату Алексею.
– Государыни императрицы? – недоуменно переспросил Петр Федорович. – О какой императрице вы говорите?
– Вы удивляете меня, милостивый государь! – проговорил, выступая вперед, Петр Пассек. – В Российской империи только одна законная императрица – государыня Екатерина Алексеевна!
– Что? Фике – императрица?
– Милостивый государь, извольте проявлять уважение к государыне! – оборвал его Пассек.
Петр затравленно огляделся по сторонам.
Его все покинули. Даже голштинцы, в преданности которых он был уверен, бежали при появлении бунтовщиков, что уж говорить о придворных и дворянах свиты!
Ему больше не на кого было рассчитывать. Приходилось признать поражение и уповать только на то, что бунтовщики проявят снисхождение к его высокому происхождению и примут во внимание родственные связи с европейскими династиями…
В который раз Петр Федорович пожалел, что предпочел российскую корону шведской.
Если бы тогда он принял предложение шведов, был бы сейчас королем приличной европейской страны!
– Что ж, господа, передаю себя в ваши руки… – проговорил он печально. – Хотя вы присягали мне на верность, и ваш долг…
– Лучше бы вы, милостивый государь, не поминали о долге! – перебил его тот же Пассек. – Сами-то вы не больно исполняли свой долг перед империей! Через вашу предательскую политику мы потеряли все выгоды военной победы… хуже того – все знают, что вы состояли в переписке с врагом нашим, прусским королем, и в своих письмах выдавали ему наиважнейшие военные секреты!
– Оставь эти пустые разговоры! – прервал Пассека Григорий Орлов. – Милостивый государь Петр Федорович, вы арестованы по приказу государыни императрицы. Извольте проследовать с нами.
– Я подчиняюсь вам, господа, – Петр смиренно склонил голову. – Дозволено ли мне узнать, куда меня отвезут? Где мне предстоит находиться под арестом?
– Отчего же нет? – Орлов пожал плечами. – Сейчас мы доставим вас на Ропшинскую мызу, а уж как будет далее – то решит государыня императрица.
– Прошу вас только об одном: позвольте мне взять с собою свою собаку, скрипку и несколько книг…
– Как вам будет угодно, милостивый государь, – безразлично проговорил Григорий Орлов.
Уже в дверях он задержался с Петром Пассеком и вполголоса проговорил:
– Хорошо бы, чтобы этот урод не слишком задержался на свете, а то непременно найдутся интриганы, которые захотят вернуть ему престол.
– Что ж, это правда, – ответил ему Пассек. – Есть у меня один человек на примете.
– Кто таков?
– Актер Федор Волков. Человек пустой, без чести и совести, за деньги на все, что угодно, готов, а кроме того, на Петра Федоровича большой зуб имеет: Петр в свое время его не допустил до своего придворного Ораниенбаумского театра. А нет чувства более сильного, нежели уязвленное актерское самолюбие.
Лидия вышла с Павликом на прогулку.
Во дворе их дома была вполне приличная детская площадка, всякие качели-карусели, горки, но Лидия повела своего воспитанника подальше, в сквер, расположенный через два квартала. Там было больше деревьев и кустов, или, выражаясь официальным языком, зеленых насаждений, а Лидия придерживалась того мнения, что для городского ребенка прогулка среди зеленых насаждений важнее всяких качелей и каруселей. Лидия вообще очень ответственно относилась к своей работе няни.
