Здание это нисколько не изменилось с тех пор, как я его увидел впервые. Глядя на него, подумал, что годы очень условная мера времени. Для человека семнадцать лет — долгий срок, а для этого Капитолия даже сто пятьдесят — небольшой отрезок времени.
— Программа твоей поездки будет еще согласовываться день-другой, — сказал Пако, когда мы проехали Центральный сквер.
— Давай проживем эти дни без программы, — предложил я. — Пусть властвует его величество Случай!
Кто-то стоял на дороге и махал рукой.
— Вот и случай, — сказал Пако и остановил машину.
— Амигос![72] — кричал подбежавший кубинец. — Помогите… Не могу завести мотор.
Мы вышли из машины. У тротуара стоял огромный старый «форд». Одна дверь у него давно проржавела. В ней были сквозные дыры. Заднее левое крыло сделано из кровельного железа. И к этому самодельному крылу прикручен велосипедный фонарь.
— Толкните, пожалуйста!
— Ты что, не мог под горку поставить? — спросил Пако, — А теперь попробуй толкни. Такая махина!
— Она легко катится, — сказал владелец «форда». — Не смотри, что старая. Вдвоем вы вполне справитесь.
Мы уперлись руками в багажник и покатили автомобиль. Шофер вскочил в него, включил скорость. Машина дернулась раза два и завелась, выбросив из глушителя облако сизого дыма. Шофер помахал нам рукой и уехал.
Только теперь я обратил внимание на автомобили, двигающиеся по улице. С печальной медлительностью, как на похоронах, едут огромные «линкольны», «кадиллаки» и «форды». Раньше на Кубе было 2,5 млн. автомобилей, в основном американских. За 17 лет краска на них облезла, крылья проржавели. У некоторых машин даже дверей нет. Где их возьмешь! Соединенные Штаты не поставляют запасных частей.
— Все американское отживает свой век на Кубе! — сказал Пако, когда мы снова двинулись в путь. — Мы без особой жалости выбрасываем эти гробы на свалку. Покупаем машины у японцев, англичан, итальянцев и, конечно, у русских. Видите, «тойота» шустро побежала. Ваша «Волга», — Пако показал большой палец. — Да и «Москвич» хорош. Мне нравится.
Впереди появилась развилка. Пако вопросительно взглянул на меня.
— Бери правее. Если мне не изменяет память, в этом районе жили богатые люди.
— Верно, компаньеро, — подтвердил Пако. — Но большинство из них удрало с Кубы.
Здесь, в фешенебельном районе, где в роскошных особняках жила кубинская знать, когда-то можно было долго идти по тихим улицам, никого не встретив на своем пути, за исключением полицейских, которые прохаживались с увесистыми дубинками в руках. Массивные калитки и ворота были наглухо закрыты, за ними текла своя, неведомая прохожему жизнь.
Я вспомнил рассказ своего мексиканского друга Ренато, который встречался с кубинскими эмигрантами в Соединенных Штатах. Гости сидели в креслах и курили сигары. Посреди гостиной на ковре лежал огромный пятнистый дог.
Хозяйка взяла Ренато под руку, представляя сидящих в креслах кубинских эмигрантов:
— Это бывший банкир…
— Это бывший помещик…
— Это бывший фабрикант…
— Это бывший министр…
Закончив представлять присутствующих, хозяйка, показав на собаку, с гордостью сказала:
— А это наш красавец дог.
Ренато Ледук, будучи человеком веселым, спросил хозяйку:
— Тоже бывший?
— Нет, сеньор, этот дог настоящий, — ответила хозяйка, не сразу уловив иронию.
Наверное, и теперь, через семнадцать лет после революции, эти «бывшие» по-прежнему величают себя банкирами и фабрикантами и надеются — ну, конечно, надеются — войти в свои дома и фабрики. И чем печальнее их участь, тем они больше надеются. Так же было и с русскими эмигрантами, которые уже закончили свой век, не дождавшись победоносного возвращения на родину.
Сейчас двери богатых особняков широко распахнуты, на тротуарах играют дети. У входа в особняк с причудливыми окнами и массивной дверью, на которой кованое кольцо вместо ручки, сидят женщины и судачат о каких-то своих делах. Тут же играют мальчишки.
— Может, поговорим с этими женщинами? — спросил я у шофера.
Пако притормозил и сказал:
— Его величество Случай!
Мальчишки прекратили игру и с любопытством уставились на нас. Я погладил мальчика-негра по голове — волосы у него короткие и жесткие как щетка. Он весело засмеялся, просияв своими белыми жемчужными зубами.
Поздоровались с женщинами. Одна была старуха негритянка, две другие помоложе, мулатки.
— Это писатель, — сказал Пако. — Хочет с вами поговорить.
Женщины смотрели на меня вопросительно.
— Давно вы здесь живете?
— Да, уж, наверное, годов десять, — ответила старуха. Голос у нее был низкий, грудной. — А раньше жили в Луйано!
Луйано — трущобы Гаваны. Это был огромный поселок с домами, построенными из кусков фанеры и картона, с пыльными улицами, на которых копошились беспризорные дети.
— Теперь Луйано нет! — пояснил Пако. — Фидель переселил людей и направил туда бульдозеры. Они уничтожили весь этот позор Гаваны к чертовой матери.
— Вы проходите в дом, компаньеро, — любезно предложила женщина, которая до сих пор не произнесла ни слова.