Когда повстанец увидел меня, он высоко поднял рюмку и громко, на весь зал крикнул:
— Салют, американо!
Кубинцы, сидевшие в зале, затихли. «Ведь это же нахальство — американцу лезть в ресторан, где собирается простой народ! Хватит, нагляделись на ваши откормленные рожи, хватит, побаловались вы с нашими девочками, хватит, пообучали вы солдат диктатора Батисты уничтожать партизан…»
— Янки, гоу хоум![80] — крикнул кто-то в зале.
Эти выкрики я пропустил мимо ушей. Мое внимание привлекла полка с разбитыми бутылками. Позади этой полки была большая ниша, куда падали остатки бутылочного стекла. Мы с Хуаном подошли к стойке и попросили порцию виски.
Я глотнул виски, съел несколько маслин, поставленных передо мной барменом. И в этот момент ко мне подошел повстанец, по-прежнему держа рюмку рома в левой руке, а кольт в правой.
— Не имеет ли желание сэр, — сказал он, — выпить за победу революции?
— С удовольствием, — ответил я и чокнулся с повстанцем.
— Интересуюсь, — громко спросил повстанец, — вы стрелять умеете?
— Умею!
— Может, попробуем?
Бармен смахнул с полки битые бутылки и поставил новые — пять штук.
— На бутылку рома!
Я согласился.
Повстанец поставил недопитую рюмку рома на стойку, чуть покачался на ногах, вытянул руку, долго целился и наконец выстрелил.
Первая бутылка разлетелась вдребезги.
— Браво! — послышалось вокруг. — Нива лос барбудос![81]
Повстанец опять прицелился и выстрелил второй раз. И опять восторженно закричали кубинцы. То же было после третьего и четвертого выстрелов. Но пятая пуля пролетела мимо. Правда, его это совсем не огорчило. Наверное, он решил, что и четырех разбитых бутылок хватит для того, чтобы выиграть спор.
Он добавил в обойму патронов и отдал мне кольт.
Я взял кольт, ощутил его железную тяжесть, плавный изгиб рукоятки, нащупал указательным пальцем курок. Этот кольт напомнил мне немецкий парабеллум, который я захватил у немца в бою под Воронежем летом сорок второго. «Ну, чего волноваться! — уговаривал я себя. — Расстояние до бутылок метров семь. Ведь не зря же я окончил когда-то военное училище! Ведь не зря же мне дали спортивный разряд по стрельбе».
Пуля разбила бутылку, и я сразу же обрел в руке прежнюю, уже забытую с годами, уверенность. Почти не целясь, я выстрелил четыре раза подряд. Все бутылки были сметены с полки.
Бородач как-то недоуменно посмотрел на меня и сказал:
— Так стреляют гангстеры и ковбои.
Все, кто сидел за столиками, молчали, видимо не желая открыто выражать свой восторг в мой адрес.
— Бутылку рома за мой счет! — крикнул бармену повстанец и, чуть помолчав, спросил: — Где же это ты научился так стрелять?
Я медлил с ответом, и в этот момент Хуан, которого, очевидно, с первой минуты спора обжигало желание сообщить, что я русский, крикнул:
— Он учился стрелять на войне в России!
Повстанец вопросительно посмотрел на Хуана. Стоявшие неподалеку кубинцы тоже обернулись в его сторону.
— Да, да! — повторил Хуан. — Он русский! Он воевал против фашистов.
— Русский! — дико заорал повстанец. — Он воевал против фашистов?!
Эти слова были подобны смерчу, ворвавшемуся в зал. Люди вскакивали со своих мест и бежали ко мне. В одно мгновенье я оказался прижатым к стойке. Все хотели пожать мне руку. А кто-то подхватил меня под ноги, чтобы качать.
Повстанец наливал в рюмки ром и раздавал присутствующим.
— Амиго и компаньеро[82], — обратился он ко мне. — Мы рады, что в этот счастливый день нашей революции ты оказался в Гаване. — Повстанец поднял рюмку и, видимо, хотел выпить, но, чуть помолчав, продолжил: — Мы вас, советских, любим. Хоть вы и далеко. Там, в горах Сьерра-Маэстра, когда нас бомбили, когда в нас стреляли, когда нас окружили солдаты Батисты, вы, советские, давали нам силу. Мы рассуждали так: если вы смогли выстоять в гражданскую, если вы разгромили немецкие полчища в эту войну, то и мы победим.
Повстанец резко поставил рюмку, расплескав ром, посмотрел себе под ноги и крикнул бармену:
— Где мой мешок?
Бармен достал из-за стойки видавший виды вещмешок, сшитый из брезента.
Повстанец засунул руку в мешок, минуту порылся в нем и вынул старую затертую книгу.
— Вот по какой книге мы учились воевать! — крикнул он.
Уголки страниц были замусолены, некоторые даже оторваны. С трудом можно прочесть по-испански название «Подпольный обком действует». Я взял книгу и очень явственно представил грубые пальцы партизан, которые листали ее, отчетливо услышал хриплый голос того, кто читал о героизме советских людей.
Повстанец опять взял рюмку и произнес:
— Вот за это выпьем!
Мы выпили. После этого снова начался разговор. А когда мы с Хуаном собрались уходить, повстанец сказал:
— Мы пойдем вместе!
И все гурьбой пошли по улице вместе с нами. Повстанец одной рукой обнял меня, в другой нес книгу. Он размахивал ею и пел: «Выходила на берег Катюша». И все подпевали ему.
А у меня наворачивались слезы оттого, что я пел эту песню здесь, в жаркой Гаване. Песню, с которой давно породнился дома, которую пел когда-то в окопах и в госпитале. Я слышал, как идущие позади кубинцы объясняли прохожим, что я русский и что воевал против фашизма.