Конечно, ученые исследователи (с научным чутьем, а не любовью, желающие проникнуть в Слово Божье) или некоторые позднейшие сочинители догматических богословий, влюбленные в проклятия и наказания грешников (себя, разумеется, они к таковым не причисляют), способны утверждать, что Иоанн Златоуст смягчил слова ап. Павла. Но мы знаем и верим, но в словах и делах любви Дух Святой не разнствует в устах свидетелей верных. И если в век любви достаточно было слов ап. Павла, чтобы понимать его, как надо, то в век малой любви необходимы пояснения учителя церкви, чтобы апостол любви был понят, как надо.
Таково было сознание, которое полновластно царило в Христианском обществе. Было, конечно, и противоположное, - и сам Златоуст подвергся гонению, однако никто тогда не осмеливался в церкви утверждать, что насилие какое бы то ни было и откуда бы оно ни исходило и ради каких бы целей ни предпринималось не чуждо Христианству, может ему иногда содействовать. Нет, с совершенной ясностью высказывалось и было принято иное: “Нет нужды прибегать к насилию, - провозглашал Лактанций, - потому что нельзя вынудить религию. Чтобы возбудить ее добровольно, нужно действовать словами, а не ударами, нужно защищать религию, не убивая, но умирая, не жестокостью, а терпением. А если ты вздумаешь защитить религию кровопролитием, то, ты не защитишь ее, а опозоришь, оскорбишь ее. Нет ничего свободнее, как религия. И если у приносящего жертвы нет сердечного расположения, то религии Христианской вовсе и нет”"
Или вот поразительный образец христианского миросозерцания - св. Ириней о мучениках в Галлии: “Другие историки всегда рассказывали о победах над неприятелями, о торжествах над врагами, о доблести военачальников, о мужестве воинов, которые защищали детей, отечество и другое достояние, оскверняли себя кровью и многочисленными убийствами*: напротив, наше повествовательное слово о царстве Божием изобразит самые мирные брани за мир души и опишет мужество сражавшихся больше за истину, чем за отечество. с нашей стороны воинствовала благодать Божия, укрепляя слабых, противопоставляя гонению необоримых столпов”.
* Где здесь хотя малейшее оправдание войны, хотя бы самой правой? (Прим. автора книги)
Изумительно, что вторую, вторгшуюся в сознание земной церкви “истину, - полезность насилия в делах веры, - провозгласил позднее с необычайной экспрессией, сделал ее основой своего сатанинского трактата никто иной, как величайший антихристианин Макиабелла: “Если вера отсутствует, надо уметь заставить верить. Поэтому вооруженные пророки побеждали, а невооруженные всегда гибли” (намек, конечно, на Христа и Магомета) .
Императоры Христианские до Юстиниана, первенствуя в государстве, не посягали первенствовать в церкви. Памятуя языческий Рим, где император обожествлялся, они инстинктивно чувствовали, что смешение императорской и церковной власти может привести к опасным последствиям. В своем законодательстве они касались церкви слегка, так сказать, случайно, не устанавливая в точности к ней свои отношения, не проникая во внутреннюю ее жизнь и ее устройство. Поэтому и своих подданных они не принуждали насильственно принимать христианство. Вот что говорит император Константин, причтенный к лику святых: “Всякий делай, что желает душа его. Те, которые отделяются (т.е. остаются в прежнем языческом состоянии), должны по своей воле держаться Храмов лжи: но мы наслаждаемся светозарным делом божественной истины и желаем также и им, чтобы они, благодаря всеобщему миру, благодаря счастливому покою мира, и сами нашли для себя правый путь”. Это исповедание истинного Христианского царя как раз противоположно совету, который дал Августу первому обоготворенному римскому императору язычник Меценат: “ненавидь и наказывай тех, которые вводят чужих богов” .
Тогда епископы были далеки от светского правительства, сознавали себя чем-то совершенно иным, чем правящая власть государства. Вот разговор св. архиеп. Василия Великого с начальником области. - “Вы - правители, и не отрицаю – правители знаменитые, однако же не выше Бога. И для меня важно быть в общении с вами (почему не так? - и вы Божья тварь). Впрочем, не важнее, чем быть в общении со всяким другим из подчиненных вам; потому что Христианство определяется не достоинством лиц, а верою”. С такой свободой никто не говорил со мной, с удивлением заметил правитель области.
“Может быть, ты не встречался с епископом ,- сказал Василий Великий. - Ибо во всем ином мы скромны и смирнее всякого и не только перед таким могуществом, но и перед кем бы то
ни было не поднимаем даже брови...” Какая глубокая невозмутимость духа перед лицом земного владыки! В самом тоне св. Василия слышится Божественная оценка властителя мира сего: начальник не важнее любого члена церкви, ибо Господь равно дорожит всякой душой человеческой.
