– Ты не герой, – ткнул он крючковатым пальцем в грудь Кучину, или не подозревая, или плюя на то, что тоже оказывается в зоне поражения пучка изотопного излучения, – Я сделал свой выбор, – старик неожиданно проворно стянул сапог с левой ноги и водрузил этот неароматный яловый предмет на козлоногий деревянный стол, – Ключ в сапоге, и я вручаю его тебе. Я не рискнул сам уничтожить ключ, вдруг от этого оружие станет еще опасней? Но ты сможешь. Ты – предсказанный герой с отметиной на лице! – Теперь коричневый палец старца целился в медленно приближающегося и кривящего губы в мрачной ухмылке Кортеса, – Еще я должен сказать следующие слова. Я их заучил в детстве и не знаю тайного смысла: «Чтобы уничтожить оружие нужно поменять право на лево. Тогда сила уйдет в пустоту!». А остальную часть тайны ключа я поведаю внизу, когда спустимся с гор.
– Ключ должен хганиться у меня! – последним выступил на щуплый свет из тьмы коридоров Курт. Его ноздри шумно всасывали скудный на кислород воздух, изъеденная морозом кожа на лице мерзко шелушилась, но правую руку он с многозначительным видом держал в кармане пообтрепавшейся куртки «Cocon», – Я получил приказ от Бгуно хганить найденный ключ при себе. Чего бы это ни стоило, – многозначительно улыбнулся швед Кортесу покрытыми струпьями губами.
Тогда и Кнут отступил в сторону скупо потрескивающего очага, чтоб не превратиться в случайную мишень, и взял на прицел и Кортеса с Угхом. К сожалению, он прекрасно помнил, сколько мгновений потребовалось русскому, чтобы вырубить егерей на базаре, и держал дистанцию.
– Речная вода сильней лесного пожара, по этому мудрый кайман живет в реке, а не на берегу, – отцедил Кортес выдыхаемый пар, покорно отодвигаясь от стола с сапогом. Он был еще очень далек от мысли, что боги его покинули.
– Будь готов стгелять без пгедупгеждения, – приказал Курт Кнуту на английском, чтобы все всё поняли правильно, – Я только доложу Бгуно, что мы завегшили опегацию и вегнусь. Эй, стагик, где у тебя гация? – жаль, у Курта не было приказа ликвидировать Кортеса. Но если тот только дернется…
– В этом доме нет рации. Мне не о чем говорить с остальным миром.
Кажется, про Илью на секунду забыли. Он бы мог выполнить фигуру «нетопырь» из техники кшатриев и раствориться в коридорах. Но слишком интересной показалась завязывающаяся беседа, чтобы уйти не попрощавшись.
Курт равнодушно достал из-за пазухи отточенный альпинистский костыль и метнул. Костыль пискнул сквозь разреженный воздух и пригвоздил дряблую пятерню старика к столу. На сапог брызнули капли крови. От боли аксакал заскреб босой пяткой по каменному полу. Курт приготовил второй костыль:
– Кого ты хочешь надуть? Я видел забгошенную на кгышу антенну. Считаю до тгех. Пули на тебя жалко, но если ты не пгизнаешься, железка войдет тебе точно в гаймогитную пазуху.
– Старик еще не рассказал, как пользоваться ключом, – не поворачиваясь лицом к Курту, процедил Кортес. Сам он решил пока ничего не предпринимать, ожидая подсказки богов.
– Хочешь меня убедить, будто сам не знаешь, от какой волшебной двегки этот ключ? Не вегю. Газ… Два…
– Рация есть, – спасовав перед угрозой, понурился Угх и стал, морщась от боли вытаскивать за ухо застрявший костыль, – Загляни в сарай, откати в сторону старый жернов и разгреби высохший куриный помет.
– Кнут, отпгавляйся в сагай, а я здесь постогожу.
– Радишт – ты, а не я. Кроме того я лучше владею «Щейтнотом».
Курт заскрипел зубами, но пошел на выход. Когда за ним захлопнулась дверь, и стих удаляющийся по снегу вкрадчивый скрип шагов, Кортес как бы невзначай кивнул Кнуту:
– Суровый у тебя начальник. Но чем сильнее стонет на ветру пальма, тем больше муравьев грызут ее корни. Когда вместе с МОИМ ДРУГОМ Бруно подбирали исполнителей, я изучил его досье. Забавно, что он еще и отчаянный бабник. В досье была пачка фотографий, где Курт Йоханнсон с замужней дамочкой вытворяет такое, что не всякий муравьед сумеет. Кажется, ее звали Ингрид. Ингрид… Ингрид… Нет, фамилии не помню. – Кортес говорил, а перед глазами стояла совсем другая женщина – дрянная вожделенная белокожая внучка Бормана, по прихоти богов отравившая сердце воина. Но все равно Кортес продолжал полагать, что боги за него. Иначе бы шведы держались вместе до самой развязки. А развязка приближалась неумолимо.
Услышанное подействовало на шведа, словно удар под дых. Кучин решил, что шепелявый Кнут Юргенсен вот-вот грохнется в обморок. Наверное, шляясь по горам, парень подцепил воспаление легких. Или это горная болезнь? Дуя на сочащуюся кровью ладонь и стараясь отвлечь себя от боли, подал голос старик. Он обращался к Кортесу:
– Какие нехорошие люди тебя окружают, однако!
– Заткнишь, тухлая шкумбрия! – непонятно почему взбесившись, взвизгнул Кнут.
И тут Кортес дал повод восхититься собой. Стоящий на столе сапог вдруг взмыл, будто ожил, и каблуком впился точно меж бровей психующему Юргенсену. А в следующее мгновение Кортес уже поднимал с каменного пола выпавший из чужой руки излучатель «Цейтнот». Поднял и похлопал по щекам вырубленного наповал Кнута:
