Одинцов уже понял, что произошло. Тех троих кубинцев, что спрыгнули на землю, из кузова прикрывал стрелок с двумя автоматами. Пока Одинцов со своими занимались кубинцами, он успел перебраться в кабину через заднее окошко, через него уложил первого бойца, приподнявшего тент, а потом высунулся из двери сбоку и застрелил второго. Даже если Одинцов с противоположной стороны мог заметить движение в кабине – он его проморгал: отвлекла контуженная сова. А стрелок выпрыгнул из кабины, и всего чуть-чуть ему не хватило, чтобы достать Одинцова…
…который мигом вставил в пистолет новую обойму, взял на прицел стрелка и пошёл в его сторону. Здоровенный мужик лет тридцати в кубинской форме, скрючившись, валялся на боку, сжимал обеими руками простреленную ногу, рычал и матерился в густые усы. Рядом лежал разряженный пистолет.
Одинцов остановился в нескольких метрах от мужика и, продолжая целить ему в голову, скомандовал:
– Нож!
– Чего?! – уставился на него мужик.
– Я говорю, нож отбрось вон туда. Медленно и аккуратно.
– Ты что, русский?
– Нож, или я стреляю.
Мужик неохотно показал
– Какого хера ты здесь делаешь, родное сердце?
– Так я познакомился с Вараксой, – сказал Одинцов.
Его слушали не перебивая. Это был рассказ про совсем другую, неведомую жизнь. Хотя вроде бы все смотрели телевизор, читали газеты и понимали, что война случается не только в кино.
На экране показывают войну профессионально поставленную, сыгранную и смонтированную; с красивыми неожиданными ракурсами, яркими спецэффектами, крупными планами и тревожной музыкой. Но даже лучший документальный фильм – это взгляд чужими глазами. Акценты расставлены заранее, дикторский текст выверен, а кадры тщательно подобраны так, чтобы произвести максимальное впечатление. Даже самый правдивый репортаж – в дыму, на фоне выстрелов и с настоящими кровавыми кишками в кадре – это всё же только кино. Автор передаёт свою точку зрения публике…
…которая глядит на экран – и думает о делах на завтра, хрустит попкорном или разговаривает по телефону. Чем дальше, тем сложнее расшевелить зрителя, который уже всего насмотрелся. Человек привыкает к чему угодно, и чувства притупляются от обилия экранной кровищи.
Совсем другое дело, когда напротив сидит человек, который воевал не понарошку, а взаправду. Сидит и спокойно рассказывает об одном – всего об одном! – эпизоде из многих, когда он стрелял – и в него стреляли; когда он убивал – и его пытались убить. Рассказывает не для рисовки перед красивой женщиной, не как об увлекательном приключении, а как о работе. Тяжёлой, но привычной работе. Рядом с ним ты волей-неволей оказываешься по ту сторону экрана, понимая, что музыки, выигрышных ракурсов и титров не будет, а сюжет не выстроен заранее, но складывается здесь и сейчас – готовый к мгновенным непредсказуемым поворотам в любую секунду. А потом вдруг приходит мысль, что неторопливый рассказчик может мгновенно превратиться в себя прежнего – стремительного, беспощадного и смертельно опасного…
…и от этой мысли становилось не по себе даже Мунину, который повидал Одинцова в бою. Во время рассказа впечатлительный историк словно чувствовал тягучую африканскую жару; его ноги ныли от многодневного марша, плечи оттягивал тяжеленный груз, на зубах скрипела пыль, а кровососы и сороконожки забирались под одежду. Он вместе с Одинцовым шарил воспалёнными глазами по сторонам в поисках опасности, готовый выстрелить первым. Он чуял запах мужских тел, не мытых много дней; по его лицу стекал пот, перемешанный с камуфляжным гримом и грязью, а во рту стоял кислый вкус пороховой гари. Он слышал оглушительный грохот автоматов и пушки в тесном раскалённом чреве броневика, по которому снаружи, словно кувалдами, тоже лупили выстрелы врагов, – от этого грохота, да ещё если ты не надел шлем, полдня потом гудит голова, и в ушах словно ваты напихано…
– Варакса убил ваших людей и пытался убить вас, – нарушил молчание Салтаханов. – Почему вы его не пристрелили? Это можно было запросто сделать, и никто бы ничего не узнал.
– Не можно, а нужно, – поправил Одинцов. – Я был обязан его пристрелить.
– Тогда тем более почему вы этого не сделали? Чем он вас разжалобил?
– Варакса? Разжалобил – меня?! Путаешь ты что-то. Это не по нашей части.
Одинцов посмотрел на Арцишева, на Еву и перевёл взгляд на Мунина с Салтахановым.
– Вот ведь какая штука, – сказал он и в задумчивости поскрёб затылок. – Есть вещи, которые совершенно очевидны для профессора. Он не понимает, как их можно не понимать. Но для меня тоже есть вещи… Ладно. Почему я не пристрелил Вараксу? Смотри́те. Там, где наших быть не может, я встречаю наших в кубинской форме, хотя ближайшие кубинцы водятся где-нибудь в Аксуме, и до них вёрст полтораста. В бою ребята себя тоже показали. То есть я понимаю: они – переодетые профи. Но мы-то ведь тоже вроде как эфиопы. Значит, Варакса со мной одного поля ягода. Это первое.
