“Беседовал ли Богров на эту тему ещё с кем-нибудь, мне ничего неизвестно, равно как я положительно не могу сказать, возникла ли у него мысль об убийстве Столыпина под влиянием нашей беседы, или же она его ещё и раньше занимала”.
В семье Богровых критически относились к самодержавию. Старшие исповедовали умеренно-либеральные взгляды; как часто в таких случаях бывает, младшие предпочитали быть более радикальными.
Молодой Богров восторгался своим двоюродным братом Сергеем. Он и его жена были большевиками, говорили, что Сергей встречался с Владимиром Ульяновым, братом Александра Ульянова, которого казнили за подготовку покушения на царя. Сей факт вызывал восхищение.
Дмитрий гордился Сергеем, говорил, что тоже хочет быть революционером.
— Успеешь, — отвечал Сергей, — пока учись.
Сначала Дмитрий был либералом, как старшие, потом его взгляды стали меняться. Когда он учился в последних классах гимназии, ему уже нравились эсеры. Предпочтение отдавал максималистам, не скрывал, что в них ему нравится решительность. Решительным людям он всегда завидовал.
Родители, намереваясь оторвать сына от этой заразы, отправили его учиться в Мюнхен. Вышло всё иначе: он увлёкся трудами Михаила Бакунина и Петра Кропоткина. Вернувшись в конце 1906 года домой, примкнул к анархистам.
А революция шла на убыль, и потому подпольные организации переживали трудные времена. Осенью 1907 года из Парижа приехали представители группы “Буревестник” Наум Тыш и Герман Сандомирский, которым удалось наладить прерванные связи и вдохнуть жизнь в зачахшие ячейки анархистов.
Познакомившись с Сандомирским, Богров обсуждал с ним планы дальнейшей революционной работы, рассуждая, как опытный подпольщик.
Сандомирский отметил:
— С таким не пропадёшь.
Молодой Богров ему нравился.
Нравился он и другим товарищам, потому что был исполнительным, некрикливым, и если высказывал свои мысли, то всегда прислушивался к мнению товарищей.
А товарищи не знали, что молодой Дмитрий уже является секретным сотрудником охранки и поставляет туда всю информацию.
Позже, на следствии, он объяснил, почему предавал анархистов.
— Я совершенно разочаровался в их деятельности, так как они больше разбойничали, чем проводили в жизнь идеи анархизма. Я хотел предупредить их преступления...
Весной 1907 года в Киеве были произведены массовые аресты анархистов. Охранке их возня надоела, да и действовать ей надо было решительнее — в империи усмиряли революцию, везде брали инакомыслящих, а в их городе почему-то стояла тишь да гладь. Начальство в Петербурге смотрело на это косо, вот чины и засуетились.
После арестов пошли слухи о предательстве. Подозревались многие.
В один из вечеров Дмитрия вытащил на улицу поговорить Соломон Рысс. Он подозревал недавнего гимназиста в предательстве.
Богров допрос выдержал.
— Подозревать можно всех, и тебя тоже, — был его ответ. — Если есть факты, приведи.
Рысс фактов не имел, имел лишь предположения.
— Это несерьёзно, — сказал Богров.
Выяснилось, что он не так труслив, чтобы потерять голову. Вёл себя спокойно, отводил обвинения убедительно и называл примеры, которые свидетельствовали о его непричастности к охранке.
Кулябко строчил рапорт на Фонтанку, 16, доказывал, что вверенное ему отделение имеет о смутьянах полную информацию: как они проводят время, как спорят, как обсуждают планы. Он даже сообщал их пароль: “Насильники пируют, помешаем же их пиршеству”.
— Я вам помешаю! — возмущался Кулябко.
Но клички агентов, поставивших ему информацию, в своём донесении не назвал. Наверное, среди них был и агент Аленский — Богров, который в те времена с ним часто общался.
На руках у Богрова была в тот момент резолюция конференции анархистов, которая, попади она в руки жандармов, стала бы серьёзным обвинением в противоправительственной деятельности, но Богров её Кулябко не передал и тем спас участников группы от более сурового наказания.
Бросив друзей на плаху, Богров, конечно, не очень-то хотел наказать их сурово. Но доносить ведь надо было — и он доносил, разве что давал сведения в малых дозах, хотя мог сделать это и в больших.
Аленский и ещё один агент охранки — Московский, “работая” независимо друг от друга, раскрыли лабораторию, в которой подпольщики изготовляли бомбы. На следствии Богров указал: “Адрес лаборатории я нарочно старался не узнавать и сообщил только Кулябко, что где-то на Подоле затевают лабораторию”.
Когда агент Московский выдал охранке группу эсеров-максималистов, действовавших в Борисоглебске, и их поместили в тюрьму, то тюремная переписка почему-то оказалась в руках Богрова. То, что считал нужным, он давал читать Кулябко. Полковник был доволен — Богров его радовал.
А потом вышла неувязка.
