У барьера оркестра, обернувшись лицом к залу, против своего кресла стоял Столыпин. Около него в этот момент я никого не заметил. Я подбежал к Столыпину. Он был бледен, из кисти правой руки сильно брызгала струйка крови из раненой артерии, окрасившая мой мундир и ленту, а на правой стороне груди, на границе с брюшной полостью, виднелось зловещее кровавое пятно, увеличивающееся на моих глазах. Орден Св. Владимира, прикреплённый к петлице форменного белого кителя, был прострелен как раз посередине. Выходное отверстие пули не было видно. Другая пуля, прострелившая кисть правой руки, пролетела в оркестр и ранила музыканта.
Министр был в полном сознании и снимал свой китель, вероятно, для облегчения предстоящей перевязки. Он сказал мне, что сам велел задержать удаляющегося преступника. Я усадил раненого в кресло, наскоро перевязал платком простреленную руку и стал прижимать через жилет кровоточащую рану на груди. В это время подбежало несколько человек, в том числе врачи — мои бывшие ученики по Киевскому университету”.
“Преступник, сделав выстрелы, бросился назад, руками расчищая себе путь, но при выходе из партера ему загородили проход. Сбежалась не только молодёжь, но и старики, и стали бить его шашками, шпагами и кулаками...”
“...но когда Кулябко отошёл от меня, оставив меня безо всякого наблюдения, я воспользовался этим временем и прошёл в проход партера, где между креслами приблизился к Столыпину на расстояние 2-3 шагов. Около него почти никого не было, и доступ к нему был совершенно свободен. Револьвер браунинг, тот самый, который вы мне предъявляете, находился у меня в правом кармане брюк и был заряжен 8 пулями. Чтобы не было заметно, что карман оттопыривается, я прикрыл его театральной программой. Когда приблизился к Столыпину на расстояние 2 аршин, я быстро вынул револьвер из кармана и, быстро вытянув руку, произвёл 2 выстрела и, будучи уверен, что попал в Столыпина, повернулся и пошёл к выходу, но был схвачен публикой и задержан”.
Личный адъютант Столыпина капитан Есаулов в это время вышел в фойе, чтобы отдать распоряжения об автомобиле премьера. Несмотря на инструкцию, он оставил его одного.
“В оперном театре был торжественный спектакль в присутствии Николая. На этот спектакль повели гимназисток и гимназистов последних классов всех гимназий.
Повели и наш класс.
Служебными тёмными лестницами нас провели на галёрку.
Галёрка была заперта. Спуститься в нижние ярусы мы не могли. У дверей стояли любезные, но наглые жандармские офицеры. Они перемигивались, пропуская хорошеньких гимназисток.
Я сидел в заднем ряду и ничего не видел. Было очень жарко. Потолок театрального зала нависал над самой головой.
Только в антракте я выбрался со своего места и подошёл к барьеру. Я облокотился и смотрел на зрительный зал. Он был затянут лёгким туманом. В тумане этом загорались разноцветные огоньки бриллиантов. Императорская ложа была пуста. Николай со своим семейством ушёл в аванложу.
Около барьера, отделявшего зрительный зал от оркестра, стояли министры и свитские.
Я смотрел в зрительный зал, прислушиваясь к слитному шуму голосов. Оркестранты в чёрных фраках сидели у своих пюпитров и, вопреки обычаю, не настраивали инструментов.
Вдруг раздался лёгкий треск. Оркестранты вскочили с мест. Треск повторился. Я не сообразил, что это выстрелы. Гимназистка, стоявшая рядом со мной, крикнула:
— Смотрите! Он сел прямо на пол!
— Кто?
— Столыпин. Вон! Около барьера в оркестре!
Я посмотрел туда. В театре было необыкновенно тихо. Около барьера сидел на полу высокий человек с чёрной круглой бородой и лентой через плечо. Он шарил по барьеру руками, будто хотел схватиться за него и встать.
Вокруг Столыпина было пусто.
По проходу шёл от Столыпина к выходным дверям человек во фраке. Я не видел на таком расстоянии его лица. Я только заметил, что он шёл совсем спокойно, не торопясь.
Кто-то протяжно закричал. Раздался грохот. Из ложи бенуара спрыгнул офицер и схватил молодого человека за руку. Тотчас вокруг них сгрудилась толпа.
— Очистить галёрку! — сказал у меня за спиной жандармский офицер.
Нас быстро прогнали в коридор. Двери в зрительный зал закрыли.
Мы стояли, ничего не понимая. Из зрительного зала долетал глухой шум. Потом он стих, и оркестр заиграл “Боже, царя храни”.
— Он убил Столыпина,— сказал мне шёпотом Фицковский.
— Не разговаривать! Выходи немедленно из театра! — крикнул жандармский офицер.
Теми же тёмными лестницами мы вышли на площадь, ярко освещённую фонарями.
Площадь была пуста. Цепи конных городовых оттеснили толпы, стоявшие возле театра, в боковые улицы и продолжали теснить всё дальше. Лошади, пятясь, нервно перебирали ногами. По всей площади слышался дробный звон подков.
Пропел рожок. К театру размашистой рысью подкатила карета “скорой помощи”. Из неё выскочили санитары с носилками и бегом бросились в театр.
