Но и такой пунктик был в плане, порученный кучеру, человеку с тёмным прошлым и действовавшему не на свой страх и риск, а под надзором самого Кулябко — умчаться за Голосеевские леса и там не спрятать убийцу, а утопить его или убить, словом, избавиться навсегда...
План, если он у организаторов и был, рухнул в первые же секунды после выстрелов.
Но и выстрелы оказались не громовыми, как надеялись организаторы, — а хлипкими, слабыми, как хлопушки. Такие не то что участники заговора не могли услышать, но даже зрители, находившиеся в последних рядах партера. Не случайно потом многие говорили, что слышали слабое хлопанье и потому не сообразили, что это выстрелы. Многим показалось, что в партере прозвучали просто какие-то театральные шумы.
То, что в Киевском оперном театре осуществлялся заговор, доказывает рапорт одного из ротмистров, находившегося при исполнении служебных обязанностей.
В тетради этот рапорт пересказан в обработанной форме, наверное, потому, что автор намеревался публиковать собранные материалы.
Мы знаем, что это был ротмистр Самохвалов, которого сразу после выстрелов послали на квартиру Богрова, чтобы арестовать находившихся там террористов. Приказ такой дал ему Кулябко.
Когда ротмистр вошёл в квартиру, посторонних там не было, как, впрочем, не было и хозяев. В тот самый момент на квартире раздался телефонный звонок. Схватив машинально трубку, ротмистр спросил:
— Что угодно?
— Прошу к аппарату Владимира Григорьевича, — попросил мужской голос.
Ротмистр спросил у испуганной прислуги:
— Кто такой Владимир Григорьевич? — и узнал, что это брат Дмитрия Богрова.
— Кто со мной говорит? — задал вопрос ротмистр.
На другом конце провода замешкались, потом мужской голос чётко произнёс: “Михаил Абрамович” — и последовал отбой.
Ротмистр был не глуп, он тут же снял трубку и спросил у барышни на телефонной станции, с какого номера сейчас с ним говорили. Та ответила: “С вами говорили из гостиницы “Эрмитаж”, — и назвала номер. Ротмистр послал туда околоточного надзирателя Домбровского, приказав произвести обыск в номере и задержать человека, звонившего на квартиру Богрова.
Через некоторое время околоточный связался с ротмистром по телефону и доложил, что квартиру Богрова вызывал офицер петербургской полиции, который осуществлял охрану гостиницы.
Ротмистр растерялся, но буквально через несколько секунд пришёл в себя.
— Кто вам это сказал?
— Местный работник.
— Сейчас же найдите этого офицера, установите его личность, — приказал ротмистр, — и доложите мне или Кулябко.
Следующий разговор принёс неожиданное сообщение: с квартирой Богрова, действительно, говорил надзиратель регистрационного бюро департамента полиции, прибывший из Петербурга. Ротмистр уже ничего не соображал, в его сознании всё перепуталось — приказ Кулябко, звонки из гостиницы, представитель департамента полиции, который почему-то интересуется Богровым.
Дальше вообще происходит непонятная история.
Новый звонок.
— Это квартира Богрова?
— Да.
— А вы знаете, что сейчас произошло в театре?
— Нет, а что произошло? — интересуется ротмистр, заманивая собеседника на разговор.
— Задержан человек, у которого оказалась визитная карточка на имя Богрова. Мы проверяем данные.
— Кто вы?
— Говорит сотрудник киевского охранного отделения. Кто рядом с вами? Есть ли подполковник Кулябко? — На том конце провода происходит заминка, и трубку берёт Курлов.
— Кто это?
— Ротмистр Самохвалов. Я на квартире Богрова, ваше превосходительство. Кто-то звонил сюда и интересовался братом Богрова...
— Обо всех переговорах уведомлять лично меня! Выяснять всё до мельчайших подробностей, — и генерал положил трубку.
Все события, которые произошли при его участии, ротмистр Самохвалов изложил в рапорте на имя Кулябко, а потом и в рапорте, поданном на имя Спиридовича. В рапорте Самохвалов отмечает несколько других фамилий сотрудников охраны, которые брали телефонную трубку до Курлова — Терехов, Козловский. Голос последнего был похож на тот, который извещал его о происшествии в театре.
“Странно, почему он это сделал?” — думал Самохвалов, но потом решил, что во время чрезвычайной ситуации сами сотрудники растерялись, и в том промахе никакого злого умысла не увидел.
По записям в тетради можно считать заговорщиками троих — Курлова, Кулябко, Спиридовича. Веригин не в счёт, он серьёзной роли в разыгрываемом спектакле не играл, он выступал в роли статиста, не знавшего роли ведущих актёров.
После покушения состоялся разговор у Курлова.
Спиридович был зол, казался невыспавшимся, обременённым серьёзными заботами. Курлов спросил:
— Как Дедюлин?
Так всплывает по версии имя ещё одного заговорщика, если не самого главного, то одного из главных.
— Ужасно обескуражен происшествием... Есть от чего... Богров схвачен, жив... Столыпин в больнице. Боткин считает, что через неделю, другую больной поднимется...
