И Уваров припомнил графа Аракчеева, у которого было написано в девизе: “Без лести предан”.
— Да, без лести он был предан Александру I, а вы, господа, преданы Столыпину, это так. Но слова “без лести” вы не можете написать на вашем девизе.
Последние фразы он произнёс с пафосом:
— В данное время, если вы будете поддерживать Столыпина, то сами себя уничтожите. Зачем вы тут сидите, никому не нужные? Оставьте одни манекены, которые на всё, что им будет говорить Столыпин, будут отвечать: да.
Но наибольшее впечатление на депутатов произвела речь В.М. Пуришкевича, того самого, который несколько лет спустя принял активное участие в убийстве Григория Распутина, посчитав, что спасти Россию может только смерть старца.
Пуришкевичу аплодировали почти все.
“Помимо закона, данного государем, о котором мы рассуждать не можем, есть действия председателя Совета министров, и об этих действиях я хочу говорить, ибо в данный момент только холоп может молчать после того, что сделано в отношении нас, и в частности, скажу я, как член этой палаты, и меня. Председатель Совета министров низринул авторитет и значение Государственного совета.
В такой момент, когда требуется наибольшее напряжение правых сил империи, в момент, когда империя находится накануне, может быть, глубоких внешних и внутренних потрясений, председатель Совета министров из чувства личной, не государственного характера, а личной мести позволил себе сосчитаться, крича всюду о законности, с председателем правых Государственного совета П.Н. Дурново. Националисты правой партии кричат: “ой, ой, ой!”, но господа националисты прятались по норам в годы смуты, тогда, когда П.Н. Дурново, которому Россия фактически обязана своим успокоением, работал, как вол, над разбитием революционных сил и добился в этом отношении блестящих результатов.
Не тот националист, который кричит о том, что он националист, а тот националист истинный, который работает в духе сохранения исконных русских традиционных начал.
Во что желает обратить Председатель Совета министров Государственный совет? В свою канцелярию? Но он никогда добиться этого не сможет, ибо утрачивается всякое желание работать под известной формулой, под палкой Председателя Совета министров, а если Председателю Совета министров не угодил, то пожалуйте вон, уезжайте за границу.
Да, господа, сегодня днём, в то время, когда мы занимались, мне стало известным, что П.А. Столыпин удостоил П.Н. Дурново письмом, где говорит, что вы можете выезжать за границу, так как вы нездоровы, и тот ответил: я здоров и в России остаюсь. Господа, П.А. Столыпин, который говорил здесь неоднократно о закономерности, сейчас приводит нас ко времени, не только пахнущем свободой 17 октября, не ко временам Бирона даже, но к гораздо худшим, когда неугодных людей выдавали головой тем, которые требовали этого. И П.А. Столыпин, считая для себя невозможным бороться с П.Н. Дурново силой своих убеждений, хотя поставлен выше него, потребовал выдать головой себе своего политического противника, одного из самых выдающихся, сильных, мощных и талантливых людей России.
Вот что сделал Столыпин. Председатель фракции националистов В.В. Шульгин обратился к вам, защищая здесь роль П.А. Столыпина, говоря: “Вы сгоните, вы повалите его, но кем замените?”
На это отвечу я здесь националистам: гнать мы права не имеем, мы на царские права не посягаем, заменять мы также не имеем права, но мы полагаем, что жалка была бы та страна, жалок тот народ, у которого только на одном лице зиждется надежда на спасение и на оздоровление России”.
После заседания Думы к Шульгину подошёл действительный статский советник Лев Константинович Куманин, чиновник особых поручений при председателе Совета министров.
— Пётр Аркадьевич просит вас посетить его...
Приёмы Столыпин проводил поздно ночью. У него был плотный график работы: ложился он в четыре часа утра, а начинал работу всегда в девять. Важные приёмы он назначал ночью.
Поздней ночью и собрались.
Вместе с Шульгиным был приглашён Пётр Николаевич Балашов, председатель фракции “Русских националистов”, которая после октябристов была самой сильной.
Поздоровались. Шульгин обратил внимание, что рука у премьера покалечена, но виду не подал, что заметил это.
— Очень вам благодарен, что вы меня защитили, — сказал Столыпин. — Но меня нельзя защитить.
И объяснил, почему он так считает.
