Наконец, он появился. Спокойный, собранный. С той же обманчивой вежливостью в глазах, от которой меня начинало тошнить. Он кивнул постояльцам в знак приветствия, взял свою порцию завтрака и сел за отдельный столик, поближе к окну. Ел медленно, тщательно пережевывая каждый кусочек, словно наслаждался едой. Но я чувствовала, как все это время его взгляд скользит по мне – изучающий, оценивающий, словно хищник, присматривающий добычу. От этого взгляда по спине пробежали мурашки.
Завтрак тянулся бесконечно долго, как будто время замедлило свой ход. Я чувствовала, как в таверне нарастает напряжение, словно воздух перед грозой. Даже веселые постояльцы притихли, словно почувствовав, что атмосфера изменилась, и перестали смеяться. Только ложки стучали о тарелки в зловещей тишине.
Наконец, все поели и начали собираться в дорогу. Незнакомец тоже поднялся, подошел к стойке, расплатился за комнату и завтрак, и вышел на улицу.
Я стояла, как вкопанная, и смотрела в окно, пока его фигура на лошади не скрылась за поворотом дороги. Сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная птица. Он уехал. Неужели все закончилось?
– Ну вот, я же говорила, – проворковала Агнес, зависнув где-то под потолком. – Просто проезжий. Забудь о нем и живи дальше.
Я отвернулась от окна, стараясь убедить себя, что она права. Что он просто путник, ищущий ночлег, и забудет о нашей таверне, как только пересечет границу этого поселка. Но что-то внутри меня отчаянно сопротивлялось. Какое-то смутное, тягостное предчувствие, словно ледяной ветер, пронизывало меня насквозь. Я чувствовала, что это не конец. Что я обязательно еще увижу его. И эта мысль заставляла меня содрогаться от ужаса, словно я заглянула в бездну.
Несколько недель пролетели, словно стая перелетных птиц. Солнце снова плескалось в небе, щедро осыпая землю золотыми лучами, птицы выводили свои трели беззаботнее прежнего, и даже смутное воспоминание о холодных серых глазах незнакомца начало блекнуть, словно выцветшая акварель. Лия снова смеялась звонко и заразительно, рассказывая смешные истории о постояльцах, а у меня от сердца отлегло. Казалось, что страх, как ночная тень, медленно отступает, уступая место обычной, размеренной жизни в нашей маленькой таверне.
Впрочем, "размеренной" эту жизнь можно было назвать лишь с натяжкой. С тех пор, как Дамир, наш широкоплечий, немногословный вышибала, начал ухаживать за Лией, в воздухе повисло что-то особенное, трепетное и волнующее. Он приносил ей полевые цветы, ромашки и васильки, сплетенные в простые, но такие трогательные букетики, украдкой подмигивал, когда она проходила мимо, и приглашал на прогулки по окрестным лугам, когда солнце начинало клониться к горизонту. Лия смущалась, густо краснела, словно спелое яблоко, отводила глаза, но я видела, чувствовала всем сердцем, что Дамир ей небезразличен. В ее глазах, обычно таких печальных и задумчивых, зажигался какой-то особенный, игривый огонек, когда она смотрела на него. И этот огонек грел мне душу.
Я, конечно, радовалась за Лию, всем сердцем желала ей счастья. Но вместе с тем меня не покидала тревога. Она сирота, бедная девочка, жизнь ее с малых лет не баловала, и я боялась, что она слишком доверчива, слишком торопится поверить в сказку. Дамир, безусловно, парень видный, крепкий, надежный на первый взгляд, но все же… Под этой внешней уверенностью что-то скрывалось. Что-то, что я пока не могла разглядеть. Хотелось быть уверенной, что он действительно любит Лию, что не обидит, не воспользуется ее наивностью.
Однажды вечером, когда последние постояльцы разошлись по своим комнатам, утомленные дорогой, а Лия, сияющая, как майская роза, отправилась спать после прогулки с Дамиром. Я осталась делать заготовки на утро. Вдруг на пороге вырос Дамир.
– Маргарет, можно с тобой поговорить? – спросил он, слегка запнувшись. Обычно он говорил громко, уверенно, словно раскаты грома, а тут вдруг такая робость, словно мальчишка, впервые решившийся признаться в любви.
– Конечно, Дамир, – ответила я, вытирая мокрые руки полотенцем. – Что-то случилось?
Он неловко переступил с ноги на ногу, словно пол под его ногами превратился в зыбучий песок.
– Насчет Лии… Я… – он снова запнулся, покраснел так, что даже на крепкой шее проступила красная испарина, и замялся, словно не мог подобрать нужных слов. – В общем, я хочу сказать… у меня к ней самые серьезные намерения.
Я вскинула брови и пристально посмотрела на него. Прямо в глаза.
– Я вижу, Дамир. Не слепая. Но Лия… она особенная. Ей нужно бережное отношение, как к хрустальному цветку. Она повидала в жизни много горя, хлебнула лиха полной ложкой, и я не позволю никому, слышишь, никому причинить ей боль.
В моем голосе звучала сталь. Металл, закаленный годами борьбы и потерь. Я знала, что могу постоять за Лию, как за родную дочь. Что готова отдать за нее жизнь, не задумываясь.
Дамир опустил глаза, словно ему стало стыдно.
– Я понимаю, Маргарет. Я все понимаю. И я никогда, никогда не обижу ее. Я люблю Лию. Всем сердцем люблю. И хочу, чтобы она стала моей женой.