А прочти такой человек в книге, что работа — счастье, что есть на земле любовь, как небо: бездонная, голубая, с солнцем и с тучами, — ухмыльнется такой человек, пощиплет себя за бородёнку: «Эва, сказки, братец!».
Нет, не сказки это, ребята! И пусть не каждому в жизни счастье такое, как любовь и веселый труд на земле, — хочу я, чтоб шли мои Великие Братья по жизни, как положено честным веселым людям: голову подняв, вперед глядя. Обещаете мне?..
— Обещаем… — сказал Сашок и вздохнул.
Остальные молча кивнули головами.
— Ну, что ж, расходиться будем?
— Посидим ещё, Митрич, — быстро сказал Сашок, и голос его задрожал так, будто маленькому мальчишке вдруг захотелось расплакаться. — Самую малость ещё посидим.
Митрич оглядел ребят, раскурил трубочку и сказал не то серьёзно, не то в шутку:
— Молодёжь, она намного веселей стариков должна быть. Это уж непременно.
Никто ничего не спросил у Митрича. Тогда он продолжил, улыбаясь:
— Потому веселей должна быть, что ошибок мало, что все впереди, и ещё потому, что ничего не болит: ни тело, ни зубы, ни сердце. Это я серьёзно.
Никто снова ничего не ответил ему.
— Знаете что? — внезапно сказал Митрич. — Давайте с вами, дорогие Великие Братья, споём в последний раз ту песню, что пели когда-то…
И вот, сначала потихоньку, а потом всё громче и громче, полетела песня, повеселела песня, закрутилась в плясе между деревьями, понеслась к синему небу:
И неважно уже было, что в песне той по-настоящему и слов-то весёлых не так уж много и что песня та — про неудачную любовь, а только звенел, кружился над лесом веселый, звонкий, лихой какой-то мотив, и таял, таял на сердце ледок, вызванный внезапным и обидным уходом Великого недостойного Брата Мишки Губкина…
Андрей Андреевич Гуля по виду — борец, кулачищи такие, что самому, наверное, таскать их тяжело. А голос у Андрея Андреевича — просто смешно! — тоненький и тихий, будто ему в рот чужое горло вставили.
— Дети! — говорит Андрей Андреевич. — Ваш старый учитель, всеми уважаемый Акинфий Петрович, заложил в вас основы науки. Пусть послужат они вам фундаментом для восшествия на вершины жизни.
С передней парты Сашок Смолин тянет руку:
— Вопрос вам задать можно, Андрей Андреич?
— Задавай, Смолин.
— Что такое «восшествие», Андрей Андреич?
Гуля морщится и видит, что Лёшка Балашов тоже тянет руку вверх.
— И ты — вопрос?
— И я — вопрос.
— Давай.
— «Вершины жизни» — это что такое?
— Ну, вот что, — хмуро говорит Гуля. — Ответы на вопросы — после уроков. А сейчас открывайте тетради.
На перемене Сашок тихонько подходит к учителю и вежливо трогает его за рукав:
— Андрей Андреич, пойдёмте в воскресенье в лес. Может, следы интересные найдём, Андрей Андреич…
— Ты не лесом должен интересоваться, Смолин, — наставительно говорит Гуля, — а уроками. Государство желает тебя сделать культурным гражданином, и ты должен думать о своём будущем, а не о следах.
Сашок с испугом смотрит на своего могучего наставника и медленно отходит в сторону.
В воскресенье по знаку Великих Братьев поредевшее Племя приходит в Гнездо Горного Драко́на.
Грустно сейчас и, вместе с тем, как-то празднично в лесу: пожелтели берёзы и липы, пунцово-красным стал узорчатый лист рябины, оранжево горят наполовину облетевшие ветви осин, в пурпуре — листва черемухи. И только сосны и ели такие же, как были летом.
— Жечь костёр, или так будем? — спрашивает Лёшка.
— Так посидим. Говорить-то особо нечего.
Верно говорят: на сердце ненастье — так и в вёдро дождь, Настроение у всех дрянное, никудышное.
Сашок неожиданно поднимается на ноги, выпячивает грудь и говорит тонким девчоночьим голосом:
— Дети, не забывайте о восшествии на вершину…
Все немного посмеялись, отошло на душе. Теперь можно начинать Главный Совет.
Конечно, Андрей Андреевич — это не бывший вождь чернокожих Саркабама, и не очень-то с ним поиграешь в лесу иль в деревне. Но, может, и не каждому нужно это? Без Гули обойтись можно. Грамоте учит? Учит. И на том спасибо. А в Гнезде Горного Дракона и так ладно. Жаль, понятно, — здоровый больно, пригодился бы. Ну, на нет и суда нет.
Посидели ещё немного, вспоминали, какие дела на Главном Совете решить надо.
Лёшка предложил: как ударит морозец, облить крепость водой. Тогда все щелки, какие мхом не забили, лед оденет. Ни ветер, ни снег — ничто не страшно.
Так и решили, прежде чем разойтись.
…Учиться у Гули было скучно. Не умел он говорить с людьми, ни как Митрич, ни как дедушка Терентий, не видел он никаких тайн ни в лесу, ни в поле, не знал он никаких сказок, все у него в жизни было разложено по ящичкам, и на ящичках этих написано «хорошо» или «плохо».
Дома у Андрея Андреевича жила чистенькая тихая жена и две чистенькие здоровенькие девочки, похожие на куколок: обе русые, обе с голубыми бантиками, обе в белых, аккуратно выглаженных фартучках.
Учитель состоял в комсомоле и на собраниях говорил всегда одно и то же:
— Власть нам дала новую жизнь, и мы должны всемерно пользоваться преимуществами этой жизни.
