«Ну, это ещё не главное горе. И пешком как-никак дойду!». Выпрыгнул из вагона, тючок получше к спине пристроил, зашагал по шпалам.
Шёл-брёл — на старичка озлился:
«Не мог, леший, такое богатство уберечь! Тащи теперь пуды-то эти!».
Потом опамятовался:
«За что же это я старого человека ругаю? Он же мне задаром всё это отдал!».
Снова пошёл. Ослабел скоро, присел на шпалы.
«Эх, сейчас бы кусок хлеба свежего с луковицей!».
Опять обозлился — на себя уже:
«Тоже ещё — Великий Брат! Пять верст пешком пройти не можешь!».
Версты две отмерял по шпалам, ну никакого терпения не стало: давит тючок спину камнем многопудовым.
«Может, выкинуть какие книги? Те, что похуже».
Подумал, вздохнул:
«Нет, не бывать тому. Донесу все».
Топал-шлепал Лёшка, начало его качать. Одно дело — устал, другое — спать хочет.
Не заметил, как люди нагнали. Идут, перед собой тележку по рельсам катят. На ней всякий инструмент уложен. Ремонтные железнодорожники, видно.
— Давай, — говорят, — парнишка, клади тючок к нам. Мигом довезём.
Свалил Лёшка тючище свой на тележку, поплёлся за ней. Идёт, а мысли в голове тяжёлые, медленные вертятся, как жернова на мельнице:
«А что — как засну в дороге или отстану? Уедут книжки — поминай, как звали».
Схитрил, захромал на левую ногу, заохал:
— Ох, ногу вывихнул! Подайте мне рогожку, отдохну — дойду всё же.
Усмехнулись железнодорожники, отдали тючок, пошли дальше.
«Поспать бы самую малость. А там живо до станции дойти можно. От неё две версты всего. Нет, нельзя спать: мало ли ещё на земле разбойников шатается, унесут книги. Сколько терпел, ещё можно. Только бы дело кончить…».
Пошёл Лёшка.
Кое-как доковылял до станции. От неё, как за крайние дома выбрался, на четвереньках пополз. Ладно — ночь на улице: не видит никто.
На полянку Четыре Сердца, к сосне Кровавая Клятва, перед самым утром дотянулся. Положил тючок у дерева и тут же заснул, как убитый.
Проснулся — солнце над головой стоит. Кинулся к тючку — нет его. Сразу сердце заколотилось, будто рыба на крючке. Метнулся в сторонку — что такое? Все книжки на полянке разложены, сушатся.
А подле на коленках три Великих Брата ползают, страницы переворачивают.
Увидел Сашок, что Лёшка проснулся, руку к нему протянул:
— Спасибо тебе, Великий Брат Лёшка Балашов, за подвиг твой богатырский! Кинжал и Маска!
И все Братья закричали:
— Кинжал и Маска!
Идёт по лесу сельсоветский писарь Митрич, палочкой по веткам постукивает, травинки тоненькие зубами перекусывает. Счастье это — бродить весной между сосен и березок, дышать воздухом смоляным, теплым!
Соскучился Митрич по лесной радости, натерпелся всякого горя в Якутии, далёкой, холодной. Не шутка — шесть лет в ссылке провёл!
Может, и обошлось бы со здоровьем у Митрича, и ушёл бы он после революции в город, к партийной работе, да обморозился в Сибири. Бежал из ссылки Митрич. Неудачно бежал: обессилел, лёгкие испортил — и обратно по этапу доставлен был.
После революции покомиссарил немного на гражданской войне, орден получил и две сквозные раны.
А с такими ранами, с порчеными легкими не очень навоюешь. Большую работу предлагали. Отказался, ноги не носят. Поправлюсь, тогда уж…
Пришлось в родной деревне прибежище искать. Идёт Митрич, вспоминает прошлое, радуется новой жизни. Нет, не зря жизнь прожил старый большевик Кузьма Дмитриевич Морозов!
Вдруг — ребячьи голоса!
Глаза за долгие годы у Митрича ослабли, а слух — по-прежнему острый. И услышал старик из глубины леса слова о дикарях-людоедах, о чёрном туземце Пятнице, об одиноком моряке Робинзоне.
Засмеялся счастливо старик: и за это вот — за детство безоблачное, весёлое, тайное — не раз подставлял он себя под пули!
Подошёл тихонько к полянке, откуда голос раздавался, раздвинул осторожно ветки, увидел: сидят на полянке Сашок Смолин, Ванька Косой и Мишка Губкин, а Лёшка, сын Дарьи, им книгу читает. Ту самую, бессмертную книгу про Робинзона Крузо, про верного друга его — Пятницу, про смелость и находчивость людей, попавших в беду.
Озорно сверкнул старик подслеповатыми глазами, приложил руку ко рту, издал боевой клич Племени Идущего По Следу:
— Оауууэээ!
Вскочили на ноги Великие Братья, за деревянные ножи схватились.
Только видят: что такое? Стоит у кустов сельсоветский писарь Митрич и страшный клич издаёт. Догадались ребята: играет с ними старик. Будто ветром ураганным, бросило всю четверку к писарю:
— Сдавайся в плен, грозный вождь чернокожих Саркабама!
И ножи к животу Митрича приставили.
— Раз такое серьёзное дело, — говорит Митрич, — то сдаюсь. Жарить-то меня на костре не будете?
— Это посмотрим, — строго отвечает Сашок. — Может, ещё и не пожарим.
Повели Великие Братья вождя чернокожих Саркабаму к сосне Кровавая Клятва. Привязали за ногу бечёвкой к сучку, набили трубочки листьями, стали Главный Совет держать.
— Что с пленным делать будем? — спрашивает Ванька Косой. — Казним его лёгкой смертью или жить оставим?
— Дайте мне сказать, — просит Митрич. — Может, я вам живой нужнее буду.
Переглянулись Братья, кивнули головами:
— Говори, вождь чернокожих!
