— Попадались, Великий Брат, — солидно ответил Сашок. — Только разные синицы попадались. У одних — они так поют: «ци-фи… ци-фи» — по двенадцати яичек в дупле. А у других — аж по пятнадцати. Только у этих гнёзда не в дуплах, а мешочки на сучках. И поют по другому: «тюрр-тюрр…».
— Это уж точно, — подтвердил Митрич, — у длиннохвостой синицы яичек побольше, чем у большой синицы.
— А ещё, — продолжал Сашок, — куропаткино гнездо я на земле отыскал. Так в нём полную шапку яичек набрать можно: двадцать четыре штуки рядышком лежали!
Маленькие певчие птички до двух недель на гнезде сидят. Потом уже птенчики вылупливаются. Ма-аленькие! Го-оленькие! Слепенькие! Я один раз полный день у гнезда синицы просидел — всё считал, сколько синичата корму получают: да со счёту сбился! Обжоры те синичата! Небось, раз четыреста матка да батька еду им таскали!
— Да ещё то не забыть надо, — подсказывает Митрич, — что они не только малышей кормят, но и сами едят. Да как едят! Если б люди так ели, как птицы, то пришлось бы нам в день по три-четыре пуда хлеба и мяса изводить. Вот как!
Митрич помолчал, весело подымил трубочкой:
— Отлично ты Приказ выполнил, Великий Брат Александр Смолин! Теперь твой черед, Великий Брат Алексей Балашов.
— Приказано мне было, — заговорил Лёшка, не глядя в бумагу, — узнать про сокола и про ястреба, и какая между ними разница… Есть на речке нашей место — крутой каменный бережок. Лес рядышком. И над тем каменным бережком часто летали сокол и соколиха…
— А как ты узнал что они — сокол и соколиха?
— Ну это проще простого, — улыбнулся Лёшка, — сокол-то — побольше, а самочка-то — поменьше.
— Вот и ошибся ты, Лёша. Тут как раз наоборот. У сокола-сапсана самка крупная — три фунта весит, а самец и двух фунтов не вытягивает… Ну, продолжай, продолжай…
Но у Лёшки уже настроение немного испортилось. Тогда Митрич решил помочь:
— А не знаешь ли ты, почему все народы, какие только на земле живут, называют храброго человека соколом? Правда ли что сокол — удалец и смельчак?
— Правда, — подтвердил Лёшка. — Против соколиного сердца никто не выстоит.
— Вот как? — обрадовался Митрич. — Это же очень интересно, мой Великий Брат. Рассказывай, рассказывай!
— Летели над рекой утки, — уже веселее стал продолжать Лёшка, — Крыльями посвистывали. И вдруг!.. Головная — камнем в воду! Только брызги кругом. И нет уж на озере ничего: под воду ушла. А другие-то утки — врассыпную! Да не всем уйти удалось! От одной кряквы — пух по воздуху да кожа с перьями. Что такое? Сапсан с неба пал — отлеталась утка.
Перевел Лёшка дух, сказал:
— Сколько я видел — сокол добычу на лету берёт. Ни на земле, ни на дереве не трогает. Успела птица куда ни на есть приткнуться — её счастье. Вот так.
— Ещё что о соколе скажешь, Лёша? — спросил Митрич.
— Ещё скажу: глаз у него далёкий. Ужасно меткий глаз. За версту, небось, птичку видит и внагон идёт.
Лёшка внимательно оглядел товарищей и продолжал:
— Я и гнездо соколье выглядел. На горе́. Как-то к гнезду тому орёл залетел. Здоровенный, чёрт! Уселся на берёзе, — добыча при нём. Только пировать стал — бросил сокол гнездо и во все крылья — к нему.
— Кажись бы, сапсан — птица небольшая, с ворону всего, а смотри-ка: рванулся орёл, пятки засверкали!
— Может, не сокол это, а ястреб-тетеревятник? — испытующе спросил Митрич. — Разница-то между ними есть?
— Есть! — твердо сказал Лёшка. — Хоть и похожи они издали и величиной и краской, только и отличка заметная есть. У сокола крылья подлинней, серпами, а хвост — покороче и поострее. Да и побольше маленько тетеревятник.
— Верно! — одобрил Митрич. — А как ястреб добычу берёт, ты видел?
— Да, — откликнулся Лёшка. — Ястреб, тот и птицу и зверюшку хватает хоть где: косача в ветвях берёт, чирка — на воде, галку в воздухе забивает, косого в кустах может сцапать, а белую голубку у Сашка выхватил чуть не из сарая…
Потом наступил черёд докладывать Великому Брату Ивану Косому. Он доложил, как устроены глаза у птиц и как птицы шею поворачивают.
— Все птицы — как птицы, — сказал Иван Косой, — глаза — по бокам головы. И только у сов — впереди, как у Геньки Муртасова.
Сашок сердито засопел: «На Главном Совете находишься — не где-нибудь!».
Но Ванька Косой не обратил на эти знаки никакого внимания.
— А раз по бокам головы, так и видят, я думаю, больше. Я к иным птицам со спины крался — замечают! Человек не сильно голову поворачивает, а сова её прямо к хвосту завертывает!
Рассказывая это, Ванька вытягивал свою худую шею, пялил чёрные большущие глаза и даже надувал щёки, изображая сову.
Сашок не выдержал и тихонько ткнул Ваньку в бок.
— Не мешай докладывать! — обнажая белые зубы и отталкивая локтем Сашка́, сказал Косой и неожиданно повернулся к Митричу: — А что, Кузьма Митрич, Великим Братьям смеяться нельзя?
Старик весело почмокал трубочкой:
— Можно, Ваня. Продолжай.
