И ещё один человек с глубочайшей болью переживал эту утрату. То была тётя Оксана.
Кроме Олеся, никто не знал о той ночи, отягощённой муками раскаяния, когда эта женщина вдруг ясно поняла, что дальше так жить, как она живёт, нельзя!
Холодный ветер швырял в окна дождь, смешанный со снегом. Тётя Оксана вернулась домой, как обычно, на извозчике, уставшая, разбитая. Не раздеваясь, она сидела за столом не шевелясь, словно каменная, только слёзы из глаз: кап, кап, кап…
Вот она уронила голову на стол, рыдания сотрясали её плечи, а сквозь рыдания прорывались слова:
— Страшно, страшно так жить… Кругом эти рожи, пьют, шумят… А я… будто иду среди ночи одна… одна по тёмному полю… И на сотни километров нет вокруг ни одного огонька… Ни одного живого существа… Степан… Как мне и сыну ты нужен… Где? В какую тюрьму они упрятали тебя?..
Под натиском душевного смятения голос её ослабел и оборвался. Никогда ещё у тёти, такой гордой и скрытной, не вырывалось подобных признаний, как в тот поворотный миг её жизни…
Через друзей Степана она узнает, что муж заключён во Львовскую тюрьму «Бригидки». И узник даже не подозревает, кто так заботливо носит ему передачи, кто подкупает тюремщиков. А в один летний день, щурясь от дневного света, он выходит на волю.
Не зная, кому он обязан своим неожиданным освобождением, но полагая, что это хитрая уловка врагов, Степан в тот же день покидает город.
Успей бы Оксана ровно в одиннадцать утра быть у ворот «Бригидки», кто знает, возможно, злая судьба не разлучила бы Степана с семьёй ещё на год с лишним. Но случилось так, что у самого городского театра полиция с дубинками напала на демонстрацию бастующих маляров. Краковскую площадь и прилегающие к ней улицы полиция оцепила. Оксана с детьми не смогла пробраться к тюрьме.
Только спустя год, когда Олесь гостил у своего дедушки на Майданских Ставках, за ним туда приехали тётя Оксана и её муж…
Вторым событием, но уже радостным, было поступление Олеся, Петрика и Василька в новую школу, где все — и учителя, и дети, говорили на родном, украинском языке.
Как-то в середине октября, в один из чудесных тихих и солнечных дней, Олесь и Петрик возвращались из школы по Замковой улице. Внимание их привлекли трое незнакомых первоклассников, которые сбивали камнями каштаны.
— Гей, вы зачем портите деревья? — сердито напустился на них Олесь. — Тоже мне — охотники за каштанами! Не можете залезть и нарвать?
— Я ещё маленький, чтобы на такое высокое залезть, — тоненьким голоском обиженно возразил чернявый мальчуган, почтительно отступая назад.
Тогда Петрик бросил на траву портфель и ловко взобрался на большой ветвистый каштан.
— Ловите!
— Это мне!
— Нет! Это мне!
— Мне!
— А ну, не ссориться! Всем достанется…
В эту минуту старый каштан внезапно окружили «пираты». Один из них попал камнем в голову Олесю. Бедняга, обливаясь кровью, побежал к себе во двор.
Тем временем «пираты» обшаривали карманы первоклассников, требуя «контрибуцию».
Спрыгнув с дерева, Петрик самоотверженно кинулся в густую кучу неприятелей.
— Не смейте грабить детей!
— Ха, защитник нашёлся!
Шкилет стукнул кулаком по спине Петрика и свирепо оскалил зубы, желая его напугать.
— Смерть проклятая! — крикнул Петрик и показал язык.
Данько, приняв величественную позу, сидел на камне и курил. Казалось, он выражал на своём лице полное равнодушие к тому, что совершалось.
«Пираты» скрутили Петрику руки назад и подвели к своему предводителю. Быть может, они ждали, что пленник упадёт перед ним на колени и будет просить пощады?
Глупцы! Кто-кто, а Данько хорошо знал упрямый нрав Петрика. Этот был не из тех, кто может признать его своим владыкой.
Мироська, отвратительно хихикая, подкравшись сзади, насыпал Петрику на волосы песку.
Изрядно поколоченный, Петрик вырвался из окружения, чудом подхватил в траве свой портфель и убежал.
В изодранной куртке, прикрывая ладонью расцарапанную щёку, Петрик робко переступает порог кухни. Главное — незаметно пробежать в ванную комнату, помыть голову, причесаться…
— Где же ты бегаешь! — неожиданно входит на кухню Дарина. — Или сердце тебе ничего не подсказало?
Она почему-то в воскресном платье, радостная, суетится.
«Зря я боялся. Мама даже не заметила разорванный рукав», — с облегчением подумал Петрик, кладя на подоконник портфель.
— Вот, неси на стол мёд…
Войдя в комнату, Петрик побледнел и застыл на месте с открытым ртом.
— Сынку!
Отец оброс бородой, страшно исхудал, виски у него серебрились, и когда он смеялся, возле глаз и губ собирались незнакомые морщинки. Но всё равно Петрик сразу узнал его. Узнал и уже не мог отвести взгляд от добрых и любящих глаз.
— Это и есть мой Петрик! — с гордостью проговорил Ковальчук, обращаясь к гостю, сидящему за столом, которого радостно возбуждённый Петрик сразу и не разглядел.
— Вылитый батько, — сказал гость, прищуривая глаза.
Петрик отшатнулся, словно его толкнули в грудь. «Кто это? — подумал мальчик. — Где ж я его видел?»
Но память обрывалась, как рвётся истлевший шпагат.
