Червона Армiя прийде вже скоро. Смерть нiмецьким загарбникам!..»
Как безумный, Кацман срывает со стены свеженаклеенные листовки.
Зажав их в обеих руках, бригаденфюрер почти бежит к палатам митрополита графа Андрея Шептицкого.
Разбитый параличем митрополит встревожен появлением этих листовок на стене его дома, не менее самого Кацмана.
— Читайте, — показал глазами святой отец на ещё одну листовку. — Это было вчера на стенах собора.
В листовке говорилось:
«Украинцы и поляки Западной Украины!
Не идите за провокаторами, агентами оккупантов. Они зовут вас на грязное дело, межнациональную борьбу, бессмысленную борьбу, которая, по замыслу Гитлера, приведёт к полному уничтожению обоих народов. Помните, что фашист не делает разницы между украинцами и поляками в газовой камере на Майданеке. Если имеете оружие, подымайте его, но против общего врага, врага всех славянских народов, всего человечества, — озверелой от крови гитлеровской Германии. Уничтожайте без милосердия провокаторов, агентов, продавшихся Гитлеру, предателей своего народа. На последний смертный бой зовёт с оккупантами всех честных патриотов Западной Украины Народная Гвардия за лучшую долю наших детей, нашего народа! Вступайте в её ряды! На провокаторскую работу врага трудящиеся Западной Украины — украинцы и поляки — дадут ответ в рядах Народной Гвардии. Бить немецкого врага днём и ночью, в городе и на селе, бить до тех пор, пока не сбежит он с нашей земли. Да здравствует Народная Гвардия, передовой отряд всенародного восстания против оккупантов! Да здравствует совместная борьба против немецких захватчиков! Да здравствует освобождённая Родина!»
— Да, эта «Народная Гвардия» ещё живёт, — нервно смял листовку бригаденфюрер. — Но уничтожение её — дело моей чести! — от этого дикого вопля вздрогнул даже святой отец церкви.
…На углу улицы Войтеха и Театинской, около колонки с водой, Йоська встретил Медведя.
Медведь не сразу узнал Йоську, а когда узнал, поманил его пальцем в пустое парадное дома и тихо спросил:
— Ты живой?!
— Ага. А что?
— Ты идёшь до Петрика?
— Да.
— Он с Олесем поехал. Кажись…
Но тут же прикусил язык:
— Не знаю… куда-то поехали…
— А Василько-Скороход тут? — с волнением спросил Йоська.
— Он тут. Сдаётся, он тоже не знает, где Петрик и Олесь.
— Побегу до Василька…
И Йоська без оглядки поспешил на Русскую улицу.
— Хай бог милует… — закрестилась мать Василька, увидев на пороге Йоську.
— Вы не бойтесь, тётенька… Меня никто не заметил… Я ж знаю.
— Двум смертям не бывать… Заходи…
Василько вытаращил глаза.
— Йоська… Ох, какой ты сделался… А мы думали…
— Индюк тоже думал! — нахохлившись, прервала братишку Катруся. — Видишь, что живой, и хвала богу…
— Э, было мне! — покачал головой Йоська. — Ихние лекари опыты с меня делали. Ага! Я-ак закрутят вокруг руки резину, а потом я-ак всадят в руку отакенную иголку и давай с меня кровь брать.
— Хай бог милует… — опять перекрестилась мать Василька. — Где ж ты живёшь, бедняга несчастный?
— Я очень счастливый, тётенька! Мы вчера с мамой убежали из гетто… А живём мы… Там, в подвале, на Знесенье…
— Ешь, — сказала Катруся, ставя перед Йоськой тарелку с овощным супом.
Суп Йоська с жадностью съел, а маленький кусочек хлеба положил в карман.
— Маме отнесу…
Никто не обратил бы внимания на новую соседку, если бы не одно обстоятельство.
Корвацкая привезла с собой тощую чёрную козу. По утрам эта коза жалобно мекала в сарае и успокаивалась только тогда, когда её выпускали во двор. Но стоило её выпустить, как сейчас же кто-нибудь из соседей начинал браниться и звать на помощь, потому что коза стягивала бельё с верёвок или гонялась за детворой, собираясь боднуть кого-нибудь из них!
Вот и сейчас, гулко стуча деревянными подошвами по скрипучей железной лестнице, бежит вниз пани Корвацкая.
— Что случилось, пани Мирослава? — побледнев, спрашивает она дворничиху, сидящую в слезах на лестнице.
— Мой, бельё, бельё! Да вы только гляньте, что ваша клятая коза натворила… Житья от неё нет!..
И так каждый день.
Вскоре после этого случая Корвацкая остановила Василька:
— Хлопче, попаси мою козу. За плату, конечно…
Василько задумался. Десять грошей, предложенные соседкой, — деньги невеликие. На них и ста граммов хлеба теперь не купишь. Меж тем, и их не так просто заработать.
Мать Василька с утра до ночи надрывается, перетаскивая тяжёлые ящики на спирто-водочном заводе. А платят ей — шестьдесят злотых в месяц.
Пасти козу — разве это работа? Завязал верёвку за рога и потащил на Глинянский пустырь к Знесенью. А главное… Главное — с этой козой его никто не заподозрит. Ну, конечно, кому придёт в голову, что он носит Йоське и его матери хлеб?
Василько согласился.
Он был уверен, что мама не рассердится. Она уважала новую соседку.
