Храмов не было сначала и здесь, так же как и на Крите; только в поздние, эллинские и римские, века, воздвигнуты великолепные святилища. В диких горах и лесах, под открытым небом, или в подземных пещерах, совершались оргийные таинства незапамятной, может быть, Ледниковой, древности, с такими же как на Крите и в Тюк-д’Одубертской пещере, головокружительно быстрыми, но все на одном и том же месте топчущимися, «пяточными» плясками-раденьями. Кажется, не было сначала и жертвенников: найдены только глубокие ямы и расщелины скал, как бы открытые уста Земли, куда изливалась прямо из заколаемых жертв, может быть, не только животных, но и человеческих, теплая кровь (Rubensohn, 126).
Здешние боги безыменны: имени их люди уже не помнят или еще не знают. Имя древнейшее – Кабиры, Kabeiroi, – не имя собственное, а прилагательное, от вавилонского kabru, «великие» (Th. Friedrich. Kabiren und Keilinshriften, 1894, p. 74, 91); так назывались три лица вавилонской троицы: Эа, Иштар и Таммуз, Отец, Мать и Сын. Большею частью, избегая древнего, слишком святого и страшного, или не зная настоящего имени, самофракийских богов называли просто «Великими», Megaloi, или «Могучими», «Крепкими», Dynatoi, Ischyroi (Rubensohn, 126); или «Корибантами», «Куретами», так же как пестунов критского бога Младенца, Куроса; или «Адамами», как первых людей первого человечества (Hippolit., Philosoph., V, 7, 8, 9. – Fr. Lenormant, Cabiri, 757). В прошлом, а может быть, и в будущем, в начале и конце времен, – «Великие», а в настоящем – «малые», такие же как на Крите боги-пигмеи (Rubensohn, 127). Малые-Великие, исполины-карлики, старые старички, десятитысячелетние, сморщенные, ссохшиеся, как сушеные на солнце ягодки; малые семена бывших, а может быть, и первые – еще не вспыхнувших солнц.
Варвар Камбиз, вторгшись с воинами в Самофракийское святилище и увидев Малых, сначала рассмеялся, а потом рассердился и велел их сжечь, как сжигают сор; презрел Великих, и сам погиб в презрении. Эллин же, Александр, поклонился им и победил мир: на берегу Гифаза крайнем восточном пределе своего победоносного шествия, он воздвиг жертвенник Трем Великим Кабирам (Philostrat., Vita Apollon. Tian., II, 43. – Rubersohn, 145. – Schelling, Ueber die Gottheiten von Samothrace, p. 5, 49. – Plutarch., v. Alex., II).
Кто эти безымянные, безродные, безвидные; откуда и зачем пришли, – люди уже не помнят или еще не знают, но твердо знают и помнят, что их Три, и что эти Три – Один.
Поздние, должно быть, орфические, имена их: Аксиер, Аксиокерса, Аксиокерс, Axieros, Axiokersa, Axiokersos; в трех именах – одно, потому что сами они – Три Один. Аксиер – Деметра, Аксиокерса – Персефона, Аксиокерс – Аид-Дионис. Значит, и здесь Елевзинская троица, явная: Мать, Дочь и Сын (Schol. ad. Apollon. Rhod., Argonaut., I, v. 917. – Rubensohn, 128). Так, по одному толкованию, а по другому: Аксиер – Дий, Аксиокерса – Деметра и Аксиокерс – Дионис: Отец, Мать и Сын, – Елевзинская троица, тайная. «Первый, старший (Кабир, Великий бог), есть Отец, а второй, младший – Сын» (Schol. ad. Apoll. Rhod., I, v. 917. – Friedrich, 42); значит, средний, – Мать. В Самофракийской гавани, изваяния двух совершенно нагих, как Адам в Раю, молящихся с воздетыми к небу руками, итифаллических Кабира – Отца и Сына, – первые встречали входящих в гавань пловцов.
Мраморный герм Скопаса в Ватиканском музее изображает трех Кабиров в трехгранном столпе, по одному – на каждой грани: Муж нагой, бородатый, итифаллический (со знаком страстного мужского пола), в длинной ризе Жена, и Отрок, тоже нагой, но с полом бесстрастным; а в подножных пещерках – три изваяньица малых: Митра-Гелиос, Афродита-Урания и Эрос-Дионис, – Отец, Мать и Сын. Более простого и наглядного образа Троицы нельзя себе и представить, чем эти три человеческих тела, обращенных лицами наружу, в три стороны, а внутри сросшихся, подобно телам близнецов, – как бы единый белый луч солнца, дробящийся в трех гранях алмазной призмы на три луча.
По другому толкованию, три Кабира – три Кибелы Матери, или Три Дия Отца, или три Сына Диониса; и еще по-другому: тройня Братьев Близнецов – Большой, Меньшой и Средний; и еще по-другому: три Мужеженщины, крылатых, как наши ангелы. Но всех сочетаний не перечтешь: каждый в каждого переливается, все же трое остаются неразделенными и неслиянными; тот же белый луч в той же грани алмаза, смотря по тому, кто откуда глядит, искрится всеми цветами радуги.
Так же и здесь, как в Елевзинской троице, рядом с тремя – четвертый или «второй-третий» (в нашей земной арифметике для этого нет числа), как будто ненужный, нелепый, все нарушающий, а в действительности, самый нужный, понятный и завершающий все, – вдруг зазеленевшая почка на голом зимнем стволе, – начало новой Троицы, – светлая тень стоящего рядом, но еще невидимого, призрачно-прозрачного тела, – четвертый Кабир, Кадмил, Kadmilos, Дитя, Pias; тот же елевзинский Иакх – Клик, Зов, Глас: «Приготовьте путь Господу!» (Schol. ad. Apoll. Rhod. I, v. 917. – Rubensohn, 128. – Friedrich, 84)
