Пока они смотрели в небо, появлялись всё новые и новые звёзды, и вот их уже укрыло одеяло из чёрного бархата, собравшее в своих складках миллионы сверкающих капель росы. И когда эти звезды кружились над влюблёнными, описывая в ночном небе водоворот света, они становились всё ближе, пока биение их сердец не зазвучало в унисон и они не слились, чтобы стать единым целым.
Дейзи лежит в кроватке, укутанная шалью с узором из ракушек, а мы с Дэйви сидим на ступенях домика смотрителя и допиваем бутылку вина, начатую за ужином. Я кладу голову ему на плечо и смотрю, как появляются звёзды, когда осенняя ночь завешивает залив покрывалом тьмы.
Между нами ощущается приятное чувство родства, будто мы всегда знали друг друга. В какой-то степени так оно и есть. Это чувство родства – новое для меня ощущение, и я осознаю, что мне никогда раньше не было в чьей-то компании так уютно.
– Расскажи мне, как называются созвездия, – прошу я. Он указывает на Плуг.
– Вот это все знают, его хорошо видно тем, кто в море. Оно всегда смотрит на Полярную звезду, одну из тех, что никуда не движется. Как только поймёшь, где север, легче будет плыть.
– А это? – спрашиваю я, указывая на зигзаг в небе над нами.
– Это? Трон Кассиопеи. Его легко узнать по вот этим пяти ярким звёздам. А вон там – Сириус, «собачья звезда». Самая яркая. Если увидишь что-нибудь ещё ярче, то это, скорее всего, планета, – указывает он на юг. – В это время года в ясную ночь можно увидеть и моё любимое созвездие Орла. Его труднее различить, но вот эта самая яркая звезда на краю Млечного Пути – Альтаир, голова орла. Его крылья раскинуты, видишь? – он обводит контур крыльев орла, в темноте обрисовывая очертания. – Как-нибудь ночью, когда погода будет спокойной, как сейчас, я покатаю тебя на лодке. На воде, вдали от света домов, звёзды видны намного отчётливее.[10]
Я представляю себя в лодке, глубокую, чёрную воду подо мной, поглощающую свет луны и звёзд. От этой мысли меня бросает в дрожь.
– Пойдём, – говорит Дэйви, – ты уже замёрзла. Пора в дом.
Я качаю головой, не желая нарушить наше уединение. Но он всё равно поднимается.
– Ну тогда хотя бы позволь мне принести плед.
Теперь, когда меня не греет его тело, мне в самом деле становится холодно. Он уходит, и вдруг из ниоткуда всплывает чувство, что меня бросили, так мучившее меня в Лондоне. Это абсурд, я знаю. Он не уходит от меня, он обо мне заботится. Но раны, оставленные Пирсом, по-видимому, глубже, чем я думала.
– Опять ты пытаешься всех опекать, – я хочу, чтобы эти слова прозвучали беспечно, но они похожи на обвинение.
– А ты опять боишься тех, кто о тебе заботится. Как бы не обидели… – отвечает он, и в его словах отчётливо слышно раздражение. Я пытаюсь разглядеть выражение его лица, но в темноте его не видно, а потом Дэйви поворачивается и уходит в дом.
Я вздыхаю и тоже встаю, пока он не пришёл с пледом. При мысли об этом я ощущаю подступающую клаустрофобию, и понимаю, что его слова меня задели. Уже поздно, магия окончательно и бесповоротно разрушена. Я иду в дом, включаю свет, ставлю посуду в раковину, включаю воду, вытираю кухонную стойку.
Дэйви стоит в дверном проёме с уже ненужным клетчатым пледом в руках. Аккуратно вешает его на спинку кухонного стула, расправляет складки.
– Ну, я тогда пойду.
Я киваю, оттираю соусницу, не глядя ему в глаза. Он подходит ближе, забирает у меня губку и сжимает меня в объятиях.
Не знаю, что в тот вечер пошло не так. Может быть, мы оба слишком привыкли жить сами по себе. Может быть, мы просто слишком разные. Или стена, которую я выстроила вокруг своих чувств, слишком прочная – даже для него. Всё внезапно кажется сложным: впускать кого-то в свой мир, работать над отношениями, и я тоскую по своей простой жизни с Дейзи, хотя и знаю, какой одинокой может быть эта жизнь.
– Прости, – говорю я, уткнувшись лицом в его рубашку. – Но не нужно пытаться меня спасти, как ты пытаешься спасти всех остальных, потому что не смог помочь матери и брату.
Он шарахается от меня, больно задетый моими словами. Качает головой, надевает куртку. Поворачивается, чтобы уйти, но останавливается и смотрит на меня, и я вижу в его глазах боль.
– Я не пытаюсь спасти тебя, Лекси, – говорит он. – Я пытаюсь тебя любить.
Я выплываю сквозь слои тревожных снов, не понимая, какой звук меня разбудил. Неделя выдалась безветренной, поэтому меня изумляет внезапный шторм, который успел разразиться, пока я спала, и теперь с бешеным воем колотит в стены домика. Я слышу и другой звук, резче и настойчивее, чем шум ветра и дождя. Не сразу, но до меня доходит, что это телефонный звонок, и меня охватывает тревога. Кто, чёрт возьми, может звонить среди ночи? Наткнувшись на дверной косяк, я потираю ушибленное плечо, спешу вниз, быстро снимаю трубку, радуясь, что Дейзи не проснулась.
– Лекси, Дэйви с тобой? – Это Бриди, её голос – почти визгливый от волнения.
– Нет. Я не видела его несколько дней, – отвечаю я. Точнее, я не видела его с той ночи, когда наговорила ему гадостей, но об этом я предпочитаю не рассказывать Бриди.
