Тайна желтой комнаты полностью

— Пол в туалете папаша Жак не мыл довольно давно, — сказал он, — о чем свидетельствует слой пыли на нем. А в этом месте, как видите, остался отпечаток двух широких подошв и черной сажи, сопровождающей повсюду следы убийцы. Сажа эта — не что иное, как угольная пыль, покрывающая тропинку, по которой надо пройти, чтобы лесом добраться из Эпине в Гландье. Вам известно, что в этом месте есть шалаш угольщиков и что там в большом количестве заготавливают древесный уголь. А произошло, должно быть, вот что: убийца проник сюда после полудня, когда во флигеле никого не было, и совершил эту кражу.

— Но какую? Где вы ее обнаружили? И где доказательства этой кражи? — воскликнули мы в один голос.

— На мысль о краже, — продолжал журналист, — меня натолкнуло…

— Вот это! — прервал его г-н де Марке, все еще стоявший на коленях.

— Разумеется, — молвил г-н Рультабий.

И г-н де Марке объяснил, что на покрытом пылью полу рядом с отпечатками двух подошв в самом деле осталась свежая отметина от тяжелого прямоугольного пакета и что нетрудно было различить следы веревок, которыми он был связан…

— Но вы, стало быть, приходили сюда, г-н Рультабий, а между тем я приказал папаше Жаку никого не впускать, ему поручено было охранять флигель.

— Не ругайте папашу Жака, я приходил сюда вместе с г-ном Робером Дарзаком.

— Ах вот как! — воскликнул г-н де Марке с явным неудовольствием, бросив при этом взгляд в сторону г-на Дарзака, который по-прежнему хранил молчание.

— Когда я увидел отпечаток пакета рядом со следами ног, я уже не сомневался в краже, — продолжал Рультабий. — Вор пришел сюда не с пакетом… Пакет этот он сделал здесь, несомненно сложив туда краденые вещи, и поставил его в этот угол, намереваясь захватить его с собой в момент бегства. Рядом с пакетом он поставил и свои тяжелые башмаки, ибо, посмотрите, к отпечаткам этих башмаков не ведут никакие следы, да и сами башмаки стоят рядышком, — сразу видно: отдыхают пустые. Теперь понятно, почему убийца, бежав из Желтой комнаты, не оставил за собой никаких следов ни в лаборатории, ни в прихожей. Войдя в Желтую комнату в своих башмаках, он, конечно, снял их там, потому что они мешали ему и еще потому, что он не хотел делать лишнего шума. Следы его, когда он входил через прихожую и лабораторию, были смыты впоследствии папашей Жаком — это свидетельствует о том, что убийца проник во флигель через открытое окно в прихожей во время первого отсутствия папаши Жака, до мытья полов, которое имело место в половине шестого!

Сняв, вне всякого сомнения, мешавшие ему башмаки, убийца относит их в туалет и ставит там, не переступая порога, потому что на полу не осталось никаких следов — ни от босых ног, ни от какой-либо обуви. Итак, он ставит свои башмаки рядом с пакетом. К этому моменту кража уже была совершена. Затем убийца возвращается в Желтую комнату и прячется под кроватью, где отчетливо виден его след на полу и даже на циновке, которая в этом месте немного сдвинута и сильно помята. Волокна соломы, оторванные совсем недавно, также свидетельствуют о пребывании убийцы под кроватью.

— Да, да, это нам известно, — сказал г-н де Марке.

— Возвращение убийцы под кровать доказывает, что кража была не единственным мотивом появления этого человека, — продолжал этот удивительный мальчишка-журналист. — Только не говорите мне, что он спрятался там, заметив в окно прихожей то ли папашу Жака, то ли господина Станжерсона с дочерью, возвращавшихся во флигель. Ему гораздо легче было бы забраться на чердак и, спрятавшись там, дождаться удобного случая, чтобы бежать, если бы в намерения его входил только побег. Нет и нет! Убийце необходимо было попасть в Желтую комнату…

Тут вмешался начальник полиции:

— Неплохо, совсем неплохо, молодой человек! Поздравляю… И если нам пока еще неизвестно, каким образом убийце удалось уйти, мы уже проследили шаг за шагом, как он попал сюда, и видим, что он здесь делал: совершил кражу. Но что же он украл?

— Вещи необычайно ценные, — ответил репортер.

В этот момент мы услыхали крик, раздавшийся в лаборатории. Мы бросились туда и увидели господина Станжерсона. С блуждающим взглядом и трясущимися руками он показал нам на нечто вроде книжного шкафа, который он только что открыл: там было пусто.

В ту же минуту профессор упал в кресло, придвинутое к письменному столу, и простонал:

— Опять, опять меня обокрали… — И крупная одинокая слеза скатилась по его щеке. — Только прошу вас, ни слова не говорите моей дочери… Ей это доставит еще большее огорчение, чем мне… — И, глубоко вздохнув, он продолжал горестным тоном, которого мне никогда не забыть: — Впрочем, какое это теперь имеет значение… Лишь бы она осталась жива!

— Она будет жить! — с удивительно трогательной интонацией промолвил Робер Дарзак.