Теперь она на нас глядит, глядит откуда-то издалека… словно нас и нет здесь, в ее спальне… Но вот, наконец, г-н Станжерсон нарушает молчание. Г-н Станжерсон заявляет, что отныне он уже не покинет свою дочь. И напрасно та пытается противостоять его воле, г-н Станжерсон непоколебим. Этой же ночью он останется здесь, переселится в апартаменты дочери. Затем, охваченный тревогой за ее здоровье, он упрекает ее — зачем она поднялась… А дальше сбивается вдруг на детский лепет… улыбается ей и уже не помнит, что говорит, что делает… Знаменитый профессор теряет голову… Он повторяет несвязные слова, которые свидетельствуют о полном смятении его чувств и мыслей… Впрочем, все мы испытываем то же самое. И тут мадемуазель Станжерсон произносит совсем простые слова:
— Отец! Отец!
Но в голосе ее звучит такое страдание, что тот разражается рыданиями. Папаша Жак начинает сморкаться, даже сам Фредерик Ларсан и тот вынужден отвернуться, чтобы скрыть волнение. Я тоже больше не могу… и уже ни о чем не думаю, ничего не чувствую, превратился в какое-то одноклеточное существо. Сам себе противен.
С момента покушения в Желтой комнате Фредерик Ларсан, так же как и я, впервые встретился с мадемуазель Станжерсон. Так же как и я, он настоятельно просил разрешения расспросить несчастную, но и его, как и меня, тоже не приняли. Ему, как и мне, все время отвечали одно и то же: мадемуазель Станжерсон слишком слаба и не может принять нас, допросы судебного следователя и без того утомили ее и так далее… Тут явно чувствовалось нежелание помочь нам в расследовании, причем меня это нисколько не удивляло, тогда как Фредерик Ларсан каждый раз поражался. Правда, у нас с Фредериком Ларсаном были совершенно разные концепции относительно преступления…
Они плачут… А я ловлю себя на том, что мысленно твержу: „Спасти ее!.. Спасти во что бы то ни стало вопреки ей самой! Спасти и не скомпрометировать ее! Спасти, но так, чтобы он не заговорил! Кто
Ах, как заставить понять эту объятую ужасом и сраженную горем отца женщину, которая даже не глядит на нас, что я готов на все, только бы спасти ее… Да… да… я снова попытаюсь рассуждать здраво и попробую на этот раз начать с нужного конца, я совершу чудеса…
Я подхожу к ней… я хочу попросить ее, хочу умолить довериться мне… Как мне хотелось бы намекнуть ей несколькими словами, понятными только нам с ней, что я знаю, каким образом убийца вышел из Желтой комнаты, что я угадал половину ее секрета и что я жалею ее от всего сердца… Но она уже просит нас оставить ее одну, ее безмолвный жест выражает беспредельную усталость, ей надо немедленно отдохнуть… Г-н Станжерсон предлагает нам разойтись по комнатам, благодарит нас — словом, выпроваживает… Мы с Фредериком Ларсаном откланиваемся и выходим в галерею, папаша Жак следует за нами. Я слышу, как Фредерик Ларсан шепчет:
— Странно! Странно!..
Жестом он приглашает меня к себе в комнату. На пороге он оборачивается к папаше Жаку и спрашивает:
— Вы-то его видели?
— Кого?
— Убийцу.
— Еще бы не видел!.. У него была густая рыжая борода, рыжие волосы…
— Таким он и мне представился, — заметил я.
— И мне тоже, — сказал Фредерик Ларсан.
И вот мы остались одни в комнате — великий Фред и я, — чтобы поговорить о случившемся. Мы говорим уже целый час, обсуждая это дело и так и эдак. Судя по вопросам, которые он задает мне, и по его объяснениям, ясно, что Фред, вопреки тому, что видел собственными глазами, что видел я сам и все мы видели, убежден: убийца скрылся, воспользовавшись неким известным ему потайным ходом.
— Ибо он знает замок, — говорит Фред, — хорошо знает…
— Роста он довольно высокого и неплохо сложен…
— Рост у него какой надо, — шепчет Фред.
— Понимаю, — говорю я. — Только как вы объясните эту рыжую бороду и рыжие волосы?
— Слишком много бороды и слишком много волос… Накладные, конечно, — роняет Фредерик Ларсан.
— Не торопитесь… Вы по-прежнему думаете о Робере Дарзаке… Неужели вы никогда не сможете отрешиться от этой мысли?.. Что касается меня, то я совершенно уверен в его невиновности…
— Тем лучше! От души этого желаю… Однако все против него… Вы заметили следы на ковре?.. Хотите взглянуть…
— Я видел. Это „элегантные“ следы, те же, что на берегу пруда.
— Это следы Робера Дарзака — неужели вы станете отрицать?
— Тут легко ошибиться…
— А вы заметили, что следы эти не возвращаются? Когда человек этот вышел из комнаты, преследуемый нами, ноги его не оставили следов…
