Папаша Жак сбегал на кухню и принес фонарь. Склонившись над «мертвой тенью», он осветил лицо убитого, и мы узнали лесника, того самого, кого хозяин харчевни «Донжон» прозвал «зеленым человеком» и кого еще час назад я видел выходящим из комнаты Артура Ранса с пакетом в руках. Однако об этом я мог рассказать одному лишь Рультабию, что, впрочем, я и сделал несколькими минутами позже.
Не смею умалчивать о том величайшем удивлении, я бы даже сказал — жестоком разочаровании, которое выразили Жозеф Рультабий и Фредерик Ларсан, присоединившийся к нам в вестибюле. Они ощупывали труп, смотрели на это мертвое лицо, на этот зеленый костюм лесника и повторяли друг за другом:
— Непостижимо!.. Непостижимо!..
А Рультабий еще добавил:
— Ерунда какая-то!
Папаша Жак всячески выказывал глупую скорбь, сопровождавшуюся смехотворными причитаниями. Он утверждал, что это ошибка и что лесник не мог быть убийцей его хозяйки. Нам пришлось заставить его умолкнуть. Он так громко стонал, словно потерял родного сына, мне даже показалось, что такое неуемное проявление добрых чувств к леснику объяснялось страхом, который он испытывал: как бы, чего доброго, не подумали, будто он радуется его трагической смерти, ведь каждому и в самом деле было известно, что папаша Жак терпеть не мог лесника. К тому же я заметил, что из всех нас, прибежавших кто в чем попало, босиком или в носках, один только папаша Жак был одет как подобает.
Однако Рультабий не спускал глаз с убитого; стоя на коленях на каменных плитах, он при свете фонаря папаши Жака стал раздевать лесника!.. Обнажил его грудь. Она была вся в крови.
Потом вдруг, взяв из рук папаши Жака фонарь, Рультабий направил его свет на огромную зияющую рану. Затем встал и сказал странным, исполненным какой-то дикой иронии тоном:
— Этот человек, которого вы считали убитым револьверными пулями и дробью, умер от ножевого удара в сердце!
Я снова, в который уже раз, подумал, что Рультабий сошел с ума, и в свою очередь сам склонился над трупом. И только тогда понял, что на теле лесника и в самом деле не было ни одной пулевой раны, только в области сердца виднелся глубокий порез, сделанный острым лезвием.
Я еще не успел прийти в себя от изумления, в которое повергло меня это открытие, когда мой юный друг, ударив меня по плечу, сказал:
— Следуйте за мной!
— Куда? — спросил я.
— Ко мне в комнату.
— Что мы там будем делать?
— Размышлять.
Признаюсь, что касается меня, то я был не в состоянии не только размышлять, но попросту о чем-либо думать. Мне трудно было понять, как этой трагической ночью, после всех этих событий, ужас которых можно было сравнить лишь с их несуразностью, находясь меж трупом лесника и, возможно, умирающей мадемуазель Станжерсон, Жозеф Рультабий мог о чем-то размышлять. Однако именно так он и поступил, сохраняя поразительное хладнокровие, присущее всем великим полководцам в самый разгар битвы. Закрыв за нами дверь комнаты и указав мне на кресло, он не спеша уселся напротив меня и, конечно, закурил свою трубку. Я глядел, глядел на него, пока он размышлял, да и… заснул незаметно. Когда я проснулся, было уже светло. Мои часы показывали восемь. Рультабия в комнате не было. Его кресло напротив меня оказалось пустым. Я встал и начал потягиваться, тут дверь отворилась и появился мой друг. По его лицу я сразу увидел, что, пока я спал, он не терял даром времени.
— Как мадемуазель Станжерсон? — тут же спросил я.
— Состояние ее внушает тревогу, но не безнадежно.
— Вы давно ушли отсюда?
— Как только рассвело.
— Работали?
— И много.
— Что-нибудь обнаружили?
— Двойной след, причем очень заметный, который мог бы сбить меня с толку…
— Но не сбил?
— Нет.
— Он вам о чем-нибудь говорит?
— Да.
— Относительно негаданной жертвы — лесника?
