— А скажите мне, прошу вас, — заговорил Рыбачевский, выпрямляясь, чтобы казаться как можно выше, — неужели после смерти собственницы этого имения не остались какие-нибудь записки или письма?
— Осталось что-то, только немного, — поспешил ответить барон. — Мне самому некогда было, я вот его просил посмотреть, — показал он на Алтуфьева.
Григорий Алексеевич, низко было нагнувшийся над своей тарелкой, поднял голову и во все глаза посмотрел на Рыбачевского. Всего ожидал он от него, но только не такого вопроса.
Рыбычевский тоже глянул своими лишенными выражения глазами и спокойно ждал, что ответит Алтуфьев.
«Ну, сейчас ты у меня потеряешь это спокойствие!» — подумал тот и произнес значительно и подчеркивая слова:
— После Евлалии Андреевны остались письма и тетрадь.
— Евлалия Андреевна — это, должно быть, ваша тетушка? — усмехнувшись и как бы вскользь спросил Рыбачевский у барона.
Тот наклонил голову.
— Я с большим любопытством прочел бы эти вещи, — продолжал Рыбачевский, все по-прежнему вполне владея собой. — Дело заключается в том, что, мадам Евлалия Андреевна была близка с моей бывшей belle-soeur [1], графиней Горской, и, вероятно, в ее письмах и тетрадке меня лично очень бранят.
«Что это — смелость, откровенность или просто наглость?» — внутренне удивлялся Алтуфьев.
— А я очень люблю узнать, как меня бранили люди, в особенности уже не живущие, когда я живу еще, — добавил Рыбачевский и рассмеялся.
«Нет, этой тетрадки я не отдам тебе!» — решил Алтуфьев и проговорил:
— К сожалению, я уничтожил и письма, и тетрадь.
— Зачем же сделали вы это?
— Чтобы никто не мог прочесть их!
— А сами вы не читали?
— Нет! — ответил Григорий Алексеевич и сделал глазами знак барону, что потом наедине объяснит ему свое поведение.
Дождик лил не переставая. В воздухе стояла такая сырость, что Рыбачевский, боявшийся простуды, просил не отворять даже окон.
Разговор за завтраком, начавшийся несколько недружелюбно, затем, благодаря такту барона и спокойствию Рыбачевского, перешел на общие вопросы и стал к концу совершенно мирным, в особенности после нескольких стаканов доброго красного вина.
Когда кончили завтрак, встали из-за стола. Когда встали — нужно было идти куда-нибудь.
Горбун уселся против самого портрета, едва доставая пол ногами, и, закинув голову на спинку, прищурился с видом человека, хорошо поевшего и испытывающего полное довольство своей жизнью. Барон почтительно притих.
— Так отчего же вы не хотели, чтобы кто-нибудь прочел эту тетрадь и эти письма? — обернулся вдруг Рыбачевский к Алтуфьеву, как бы проснувшись от долгой дремоты, и глянул, широко открыв глаза.
Один миг они блеснули совсем зеленым огнем и сейчас же снова потеряли всякое выражение.
— Мне казалось, — ответил Алтуфьев, не теряя на этот раз хладнокровия, — что, вероятно, там есть вещи, касающиеся чужой интимной жизни, в которую входить никто не имеет права.
— Так! — произнес Рыбачевский. — Красивая была женщина, очень красивая! — показал он на портрет барону. — А вот умерла, и что осталось от ее красоты:
Он остановился, но улыбка его как бы договорила: «А мы вот живем…»
— Так она умерла? — сказал Алтуфьев. — Вы наверно знаете это?
— О, совершенно наверняка! «Она бесследно исчезла с лица земли», как сказал кто-то из поэтов.
— Неужели бесследно?
— Я думаю так.
— А я думаю, что ничего в мире не проходит бесследно, — возразил Алтуфьев, — и покойная графиня, может быть, слышит нас теперь.
— Он в последнее время в деревне мечтателем стал, — проговорил барон, как бы извиняясь за приятеля перед Рыбачевским.
— Ну что ж? В этом нет ничего дурного, — сказал тот в сторону барона и обернулся вновь к Алтуфьеву: — Только не все ли мне одинаково, молодой человек, слышит она нас или нет? Пусть слышит, если это нравится… Но только, я думаю, пора ей и покончить с землею… Пожила в свое удовольствие и довольно!
— Неужели в свое удовольствие? — вырвалось у Алтуфьева.
— Да. А почему вы думаете, что нет?
— По ее лицу. Таким взглядом, как на этом портрете, не смотрят люди довольные.
— Взгляд и внешность бывают обманчивы, в особенности у женщин, молодой человек. Кроме того, и этот взгляд, и печальное выражение нарисованы художником. Я видел графиню и иной. Много людей страдало от нее!
Алтуфьев не выдержал.
— Мне кажется, что сама она больше страдала, — проговорил он, начиная волноваться и взмахнув руками.
— От кого же?
— От первого своего мужа, например.
— Это мнение, — произнес Рыбачевский, — вероятно, выразила мадам Евлалия Андреевна, — так, кажется, звали ее? — в своей тетрадке, которой вы не читали? Напрасно вы уничтожили ее.
— Почем я знаю, что было в этой тетрадке? — вспыхнув, ответил Алтуфьев. — Может быть, написанное там касалось лично Евлалии Андреевны и о графине там не было ни слова.
— Не думаю. Жизнь Евлалии Андреевны протекала слишком уединенно в этом милом домике, о себе ей писать нечего было. Графиня была ее приятельницей, и они были, так сказать, заодно. Но более близкие люди графини, живые еще до сих пор, несколько другого мнения о ней.
— Кто же они?
