— А ты что молчишь, Яша? Жаль с Украиной расставаться? Не уезжай — всего и дела.
— Надо, дядь Мить. Отец соскучился. Там в Киргизии тоже хорошо. А отсюда уезжать — мало радости. Мне особо нравится: идешь по лугу, по саду, днем ли ночью, устал — ложись и отдыхай, а хочешь — спи до утра, никакая тварь тебя не укусит. А там, в Киргизии, нет: или змея, или скорпион, вроде тарантула, что-нибудь да вывернется.
— Это верно, — согласился Митька.
За ивановским мостом началась изгородь лубяного завода, за которой в длинных скирдах лежала почерневшая от вымочки конопля. Справа, у реки, дымила труба водокачки, дальше, по другую сторону дороги разметнулся ипподром. А там уж и Петропавловка — районная столица, большое богатое село. До станции отсюда семь километров. Ее еще не видно, а уж гудки заполнили собой все вокруг. Слушаешь эту перекличку, и новое настроение просится в душу. Мерещатся дальние дороги и дальние города. Незнакомые люди смотрят на тебя и думают: куда, откуда, зачем? А ты себе едешь и радуешься той неведомой силе, которая несет тебя на руках, как младенца.
Еще не увидев паровоза, Антон представил себе машиниста в форменной фуражке, точь-в-точь как у Кривоноса, портрет которого часто печатали в газете.
На станции было жарко. Хотелось пить. Митька с Яшкой побежали купить билет. Антону выпало быть сторожем. Черные паровозы шипели, чихали и отдувались. Казалось, они были чем-то недовольны, сильно простужены и страдали одышкой. А черны-то, черны… На картинках их раскрашивали в синие и зеленые цвета. Белолицые машинисты на картинках улыбались, а тот, который выглядывал из паровозной будки, был чернее паровоза. Прищуренные глаза, открытый без улыбки рот и белая кипень зубов. Темная прядка волос прилипла к потному лбу. Антон не удивился бы, если бы изо рта машиниста тоже ударила струя синеватого пара.
Паровоз поили водой. Прятался и снова выглядывал в окошко машинист.
Прибежавший Митька был разгоряченный, весело ворчал.
— Такая, брат, толчея! Куда, грю, люди только не едут. Ну, ты тут карауль, а я живо… Скоро поезд придет.
И снова убежал на перрон.
Солнце забиралось все выше, становилось душно. Хотелось пить. Один единственный глоток, и стало бы хорошо. Кабина так раскалилась, а сидеть в ней неизвестно как долго. Есть же, думалось Антону, на свете реки, есть колодцы и родники у подножия гор. Припасть бы и пить, пока не закружится от усталости голова и в зубы не зайдет холодная резь.
Прибежал Яшка, ткнул Антону под нос билет и очень удивился тому, что друг его ни на что не реагирует.
— Ты чего осовел? Жарко?
— Ы-гы, — согласился Антон.
— Гляди, чего тебе принес. — Яшка держал в руке маленький бумажный стаканчик с мороженым. Лизнул и протянул Антону: — Ешь!
Антон отрицательно покачал головой.
— А ты как же? Не хочешь?
— Хочу, конечно. Тебе купил, на память! — И залился громким и счастливым смехом.
Антону тоже стало весело. Он взял мороженое. Ели из одного стаканчика, шутили, позабыв о том, что их ждет разлука.
Подходил пассажирский поезд. На станции все засуетилось, пришло в движение. Яшка схватил фанерный сундучок, крикнул в самое ухо Антону:
— Пока! До побачення! — И побежал.
Митька нес чемодан и махал свободной рукой Антону. Идем, мол, — приехала! Рядом с ним, опираясь слегка на Митькино плечо, шла жена. На голове у нее — косынка, на лбу — подстриженная челка, в руках — сумочка. Двигалась осторожно, как будто земля под ней расплавлена и она боялась обжечь ступни.
— Ты как тут? Яшка грит, что ты от жары свихнулся.
Митькину жену звали Наташей, а сам Митька называл ее Натулей.
Антон сразу понял, что она городская. Слезы Натуля вытирала не рукавом, а доставала платочек, смахивала в него слезинки и, завернув их, прятала в сумочку. Когда тронулись в путь, Натуля то и дело просила мужа:
— Осторожно, Митенька, потише. Не то не довезешь меня.
Сначала она, хоть и кисло, но улыбалась, а когда подъезжали к Петропавловке, начала скрипеть зубами. На Митьку глядела безумными глазами, по щекам у нее катились слезы, которые она больше не вытирала и не прятала в сумочку.
На лице у Митьки тоже было отчаяние. Одной рукой он вертел баранку, а другой держал Натулю за талию. Во дворе с тенистыми аллеями Митька остановил машину, выпрыгнул из кабины, схватил жену на руки, покружился с ней, выбирая дверь, в которую же войти? Шагнул через самый ближний порог.
Потом Митька бегал вокруг дома, цеплялся за подоконники, подтягивался на руках, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь внутри дома. Прибежал к машине, сел в кабину, с силой захлопнув за собой дверцу. С ним творилось что-то непонятное. Лицо его то покрывалось пятнами, то снова становилось бледным. Наконец, он не выдержал и заговорил:
— Вот, понимаешь, Антоша, отец твой сказал — захвати, Митька, из района кино про Чапая… Да? А тут совсем новая картина получается. Жену, ишь, угораздило. Хорошо, а? Хорошо!
И снова Митька бегал под окнами. Что с ним творилось? Чему он так тревожно радовался, Антон понять не мог. Отнес жену на руках в больницу, а сам бегает вприпрыжку туда-сюда, как будто оседлало его само нетерпение.
