Сережку Дарья предложила оставить ей на попечение. Пусть себе рядом с Антоном будет. На том и порешили. Наскоро пообедав, Михайло с Эсмой запрягли лошадей в бричку и уехали догонять председателя.
На тридцатый день войны в Леваду возвратился Яшка Курмык. Семь дней и ночей добирался он до Киргизии. Для него война началась в дороге. «Такое половодье творилось в поездах, — говорил Яшка, — как будто лед тронулся».
Впервые ребята услышали от Яшки непонятное слово: эвакуация.
Яшка говорил его без запиночки, а Антону, Ваське и Сергею пришлось потренироваться.
Прошел дождь. Ребятам стало в ночном неуютно. Курень они соорудили жиденький — так, лишь бы курень. Он промокал, да еще и подмыло его. У самого шляха разожгли костер. Кизяки гореть не хотели, — дым стлался от них по земле.
Лошадей в табуне было немного. Хороших забрали в Красную Армию, остались те, что похуже да с маленькими жеребятками.
Яшка в первую же ночь после возвращения из Киргизии отправился с ребятами. Сидели вокруг чадившего костра, дышали пахучим дымом и говорили безумолку.
— Батю я застал дома, — рассказывал Яшка. — Но повестка уже лежала у него в кармане. Два дня пожили мы с ним. Он на фронт, и я хотел было с ним. Не вышло. Встретился со своими пацанами. Все по горам лазят. Добрались до Змеиной пещеры. Я думал в разгар лета туда не войти. А оказалось совсем наоборот. Змеи в это время расползаются по ближним расщелинам. Идем, светим фонариком. Прошли мимо надписи «уркум-мукру». И вдруг слышим где-то рядом в глубине пещеры: «Тик-так, тик-так». Как маятник. Даже жутковато чуть-чуть стало. Сбились, как овечки, в кучу. Ну, говорю, братва, пошли дальше.
Пещера все тянется. Проходим — будь, что будет. Посветили, а это не маятник, а вода сверху капает. Дух перевели и снова идем.
Начался завал. Двинулись на четвереньках. Наткнулись на огромный камень. Хотели дальше карабкаться, но тут я заметил, что под камнем лежит что-то. Отмел пыль, а там сверток. Развернули, а в нем вот это…
Яшка открыл полу потертой кожаной куртки и стал шарить за пазухой. Ребята потянулись к нему и увидели такое, глазам своим не поверили: на Яшкиной ладони чернел, поблескивая, пистолет.
Антон протянул руку, прикоснулся и тут же отдернул ее, как будто обжегшись. Ведь, не самопал у Яшки самодельный, а пистолет.
— Яшка-а, — протянул Антон, — настоящий, да?
— Если не веришь, загляни в ствол, а я нажму на спуск, и ты увидишь, как вылетает пуля.
— Яшка-а, — подал голос Васька. — Почему же вы не сдали его в милицию?
Яшка деловито взвесил пистолет на руке и снова отправил его под куртку. Наверно, там был карман.
— Милиция — что, недалеко от того места пограничники на заставе живут. Мы сразу догадались, кто мог спрятать пистолет: диверсант. Я подумал, подумал и говорю, пацаны, я еду на фронт, пистолет мне пригодится. У пограничников свои есть. Так обрадовался находке, что и про ржавый камень позабыл. А во второй раз сходить не удалось.
Когда с отцом уезжали, ребята провожали нас. Мы договорились, что они пойдут на заставу и обо всем расскажут.
— А если не рассказали? — усомнился Васька.
Яшка присвистнул.
— Еще как рассказали! Во, видели? — Он задрал рубашку, повернулся, и ребята различили на Яшкиной спине черные, рваные полосы. — Уже подживает, — небрежно заметил Яшка. — Едем с отцом в товарняке. На вторые сутки подходят к вагону двое. Милиция не милиция, что-то в этом роде. «Товарищи, — говорят, — нет ли в вашем вагоне парнишки? Зовут Яшкой, едет с отцом на фронт». Батя на меня — зырк. «Не тебя ли ищут?» — спрашивает. Ясное дело — меня. Я нарочно всю дорогу под окошком сидел. Р-раз — и на руку. Лечу вниз головой, а спина по доскам — и-эх. На путях — эшелоны. Я и пошел нырять под вагонами. Слышу, бегут. А тут еще один эшелон. Я под него — а он возьми и тронься. Тут я и присел между рельсами. Чего делать? Была не была — как сигану между колес… и, понимаешь, выскочил. Отбежал и только тогда почувствовал: больно и рубашка липнет. Оглянулся на поезд, под которым сидел, а он все быстрее, быстрее. Страшновато стало — мог бы под колесо угодить. Ну, а дальше — на попутных машинах, пешком. Потом снова на поезд прицепился, ехал на крыше, как барон. Днем жарко, а ночью ничего, хорошо. Только жрать хочется.
— Так и не ел всю дорогу? — поинтересовался Сережка. — Ты что не мог выпросить?
— Ел, конечно, — улыбнулся Яшка. — В дороге не пропадешь. Пригляжусь к тому, кто ест, подхожу и смотрю на него. Он кладет в рот что-нибудь, и я глазами за рукой слежу. Ему неловко станет — дает. А однажды напугался. Сидит на вокзале тетка, веселая такая. Развязывает узел и смеется, смеется. Я к ней. Достает колбасу и мне сразу целое кольцо. «Что вы, что вы», — говорю. А она смеется: «Бери, говорит, ты у меня теперь один остался». И опять хохочет. «Славные такие, — говорит, — девочки были». «Какие девочки?» — спрашиваю. «Ты что же, не помнишь их?» — Жуть какая-то. Пришел врач, и ее увели. Оказалось, что их в дороге немецкий самолет разбомбил. У нее две девочки погибли. Ум у тетки помутился.
