В питейной избе бочкарёвцы разливали горькую. Тучный пожилой якут, хозяин заведения, подперев пухлыми ладонями лицо, с упоением слушал игру захмелевшего хомусиста. Древний инструмент издавал протяжные звуки. И казалось: сама тоска пришла и растворилась здесь, в дымном чаду прокуренной избы.
Казак Пётр Рытов таращил хмельные глаза на музыканта и изредка пьяно икал. Напротив подёргивался, неопределённо ухмыляясь, один из близких есаулу людей, тоже из казаков, Чижов Карпуха. Ухмылка его раздражала Рытова.
— Хмыляешься, Карпуха? — задирался Рытов.
— Весело!.. — огрызнулся Чижов. Рытов перекосил тонкогубый рот:
— Тебя и их благородие, всех до одного помету!
— Бочкарёва не лапай! — сжав кулачонки, пискляво надрывался Чижов. — Глотку перегрызу!..
Остановил их появившийся в сопровождении местных атаманов Бочкарёв. Поднёс Рытову под нос кулак, пригрозил:
— Сдеру шкуру!
— Всю содрал, ваше благородие!
— Скотина! — побагровел Бочкарёв и сдавил крышку деревянной кобуры маузера.
— Ты глотку не заклинивай, ворюга! — ощетинился Рытов.
Бочкарёв — матёрый бандит, при одном имени которого трепетали даже высшие офицерские чины колчаковской армии, вдруг понял, что сила его власти где-то надорвалась. Рытовская наглость сначала ошарашила, а потом и напугала. И только когда Карпуха Чижов, плаксиво заикаясь, сказал: Ваше благородие, а Петька-то Рытов смуту готовит, — опомнился.
— Бунтовать?! — заорал он и, выхватив маузер, ткнул дулом в подбородок Рытова. — Мерзавец!
— Стреляй, — ворочал крутыми желваками Рытов, — душегуб! На чужом горбу далече не укатишь. — И Рытов нервно захохотал… Сильно ударил в дверь ногой… — Охолоднимся?.. Пошли?..
Бочкарёв медлил. Но увидел насмешливые взгляды казаков, собрался и вышел на крыльцо.
— Долю верни!
— Какую? — насторожился Бочкарёв.
— Человеческую, иуда!
— Вот оно что…
— Кровушкой людской упиваешься? А ведь горы сулил? И я с такой сволочью связался… Меня ж мамка дома ждёт. Жинка истосковалась. Душа горит!.. Эх-х!..
Рытов размахнулся широко, как взмахивал когда-то косой, и замер. Его дважды качнуло, словно кто-то невидимый мощным жгучим хлыстом полоснул по могучей груди. Сделал вперёд шаг навстречу повторившимся вспышкам и упал на колени, размазывая тёплую липкую жижу по лицу:
— Ма-ма… матерья божия… ма-а-а…
Бочкарёв с опаской наклонился над вытянувшимся огромным телом, боязливо заглянул в лицо. Открытые, подернутые последней болью глаза казака смотрели в посветлевшее ночное небо…
— Водки! — гаркнул Бочкарёв, войдя в избу, и тяжело опустился на лавку. Щёлкнул потемневшим портсигаром, прикурил от яркого жирника, жадно затянулся.
— Керетовские торгаши живы? — спросил, уставившись на Седалищева.
— Так точно… — отозвался следователь.
— Пора… И чтоб без помарок. — Посмотрел пристально на Седалищева и устало добавил: — Советы в Аллаихе…
Шошин не ложился — не до сна было. Опять Ефим метался в бреду. Шошин не отходил от постели, прикладывал компресс, подносил к потрескавшимся губам кружку с водой. Кризис вроде бы давно миновал, опухоль, однако, на ноге не спадала. Тундровики, приезжавшие проведать, привозили настои из трав, но, видимо, требовались другие, более действенные средства. Гусиный жир и тугая повязка ослабляли на время боль, тогда Ефим оживал.
— Одна морока со мной, — грустно говорил он, — связал всем руки. Да Иосиф что-то задерживается, а был слух, — помнишь, ты говорил, что поправился? Как бы его там не грохнули…
Ефим отвернулся к стене. Закрыл глаза. Но уснуть не мог. Вот и тогда, подумал, был мороз сильный. Далеко был слышен хруст снега под ногами товарищей и конвоиров. По продрогшей реке Казачке шли цепью. Потом… команды, выстрелы…
Он, Волков, тогда выжил. Раненого, полуживого, спрятали его от белогвардейцев и вылечили местные жители. Кровавую расправу колчаковцы свершили потом и над другими товарищами. Погибли Август Берзин, Якуб Мальсагов… Как могло это всё случиться? — много раз задавал себе этот вопрос Ефим. — Как?..
…А Михаилу Мандрикову было тридцать два года!.. Путиловский рабочий, он в шестнадцать лет уже член РСДРП, депутат Учредительного собрания от Приморья, участник Третьего Всероссийского съезда Советов… Так и погиб со словами: «Да здравствует революция!»
…Комиссару железнодорожной станции Хабаровск Августу Берзину шёл двадцать первый год, а за плечами уже была Первая мировая война, латышский стрелковый полк… С октября семнадцатого года боролся за Советскую власть на Дальнем Востоке. Он и теперь будто стоял рядом с Ефимом… Высокий, худощавый, хмурил густые тёмные брови и твёрдо говорил: «Держись, Ефим, ты большевик!..»
Если бы были они живы, да разве разгуливали бы ещё по колымской земле недобитки Колчака?.. Прав был тогда Шошин, в январе, когда предлагал новому нарревкому Анадыря Нечипуренко создавать боевые отряды для защиты уезда от банд Бочкарёва — Бирича. Было бы единство во взглядах, не пришлось бы теперь прикидываться торговыми людьми…
Спасение края — помощь якутских товарищей, и опять Шошин прав…
Ефим мучился от болей и от набегавших одна на другую беспокойных дум.
