Я пустился в пересказ. Он сидел напротив, не сводя с меня синих глаз и куря сигареты одну за другой. От усталости я часто путался и сбивался, но Генри слушал терпеливо и не перебивал, когда я начинал буксовать или уходить в сторону. Вопросов он почти не задавал и только просил повторить некоторые эпизоды.
Когда я умолк, уже взошло солнце и пели птицы. Перед глазами у меня плавали круги. Прохладный ветерок шевелил кухонные занавески. Генри погасил лампу и, встав у плиты, принялся, словно на автомате, готовить яичницу с беконом. Я в оцепенении наблюдал, как он босиком передвигается по кухне, затопленной серым утренним светом.
Пока мы ели, я украдкой поглядывал на него. Лицо его было бледным, взгляд — озабоченным, глаза — утомленными, но ни одна черточка не выдавала мыслей.
— Слушай, Генри…
Он вздрогнул — это были первые слова, сказанные за последние полчаса или около того.
— О чем ты сейчас думаешь?
— Ни о чем.
— Если ты по-прежнему хочешь его отравить…
— Не говори глупостей, — раздраженно оборвал он меня. — Сделай одолжение — закрой на минуту рот и дай мне подумать.
Я бросил на него слегка обиженный взгляд. Генри резко встал и пошел налить себе еще кофе. На мгновение он застыл, стоя спиной ко мне и упершись руками в столешницу, затем обернулся.
— Извини, — произнес он устало. — Просто это не очень приятно — оглядываться на предмет стольких усилий и понимать, что все было сплошной нелепицей. Ядовитые грибы — Вальтер Скотт, да и только.
Я опешил:
— Вообще-то я думал, это хорошая идея.
Он потер уголки глаз:
— Слишком хорошая. Полагаю, когда человек, привыкший к умственному труду, сталкивается с необходимостью действия, он склонен мысленно приукрашивать его, продумывать с чрезмерной тонкостью. На бумаге все выглядело весьма изящно, и только сейчас, когда дошло до дела, я понимаю, насколько все чудовищно сложно.
— А что не так?
Он поправил очки:
— Яд действует слишком медленно.
— Но ведь ты, кажется, считал это преимуществом?
— Это оборачивается массой проблем. На некоторые из них ты сам же и указал. Немалый риск привносит расчет дозировки, но самое слабое место — время. В рамках моей концепции, чем дольше, тем лучше, и все же… За двенадцать часов можно поведать миру очень многое… В принципе, я понимал это с самого начала. Видишь ли, сама мысль о том, чтоб его убить, была так отвратительна, что я мог рассматривать ее только как своего рода шахматную задачу. Игру. Ты представить себе не можешь, сколько я над ней размышлял. Взять хотя бы выбор яда. Тебе известно, что при отравлении некоторыми ядами моментально распухает горло? У жертв отнимается язык, и они не могут назвать имя отравителя.
Он помолчал и со вздохом продолжил:
— Так приятно, пленившись примерами Медичи и Борджиа, перебирать в уме всевозможные способы — отравленные кольца, розы… Ты ведь, наверное, слышал о таком? Отравить розу, преподнести ее даме, дама случайно задевает пальчиком шип и падает замертво. Я знаю, как изготовить свечу, которая возымеет смертельный эффект, если будет гореть в закрытом помещении. Или как отравить подушку или молитвенник…
— А что насчет снотворного?
Он лишь посмотрел на меня с досадой.
— Я серьезно. Люди то и дело умирают, наглотавшись этих таблеток.
— Где мы возьмем снотворное?
— Это же Хэмпден-колледж. Такие вещи можно достать в два счета.
— Как мы сделаем так, чтобы Банни принял его?
— Скажем, что это тайленол.
— И как же, скажи на милость, мы заставим его выпить десяток таблеток тайленола?
— Можем вскрыть капсулы и высыпать содержимое в стакан виски.
— По-твоему, Банни не моргнув глазом выпьет стакан виски с толстым слоем белого порошка на дне?
— По-моему, ты только что собирался скормить ему тарелку поганок.
Мы замолчали, тишину нарушали только назойливые трели какой-то птицы. Генри закрыл глаза и помассировал виски.
— Что собираешься делать? — спросил я.
— Съезжу в пару мест, — ответил он. — А тебе надо пойти домой и лечь спать.
— Ты уже что-то придумал?
— Нет, но мне хочется кое-что выяснить. Я бы отвез тебя на кампус, но, думаю, будет очень некстати, если нас увидят вместе.
Он принялся рыться в кармане халата — выудил спички, перья для ручек, синюю коробочку для пилюль. Наконец отыскал пару четвертаков и выложил их на стол:
— Вот. Купи по дороге домой какую-нибудь газету.
— Зачем?
— На случай, если кто-нибудь задастся вопросом, с чего это ты разгуливаешь в столь ранний час. Возможно, вечером ты мне снова понадобишься. Если я не застану тебя дома, то оставлю сообщение от имени доктора Спрингфилда. Не пытайся связаться со мной раньше времени — разумеется, если только не возникнет нештатная ситуация.
— Само собой.
— Тогда до встречи.
Он двинулся прочь из кухни, но на пороге обернулся.
— Да, хотел сказать — я никогда этого не забуду, — задержав на мне взгляд, произнес он сухим, деловитым тоном.
— Да ну что ты, пустяки…
— Отнюдь — это жизненно важно, и ты это понимаешь.
— Ты сам пару раз выручал меня, — сказал я ему вслед, но Генри уже вышел и, должно быть, не услышал. Во всяком случае, он ничего не ответил.
