Жизнь – это непрерывная цепь событий, так или иначе определяющих судьбу. Но, как часто бывает, лишь по прошествии времени вдруг схватишься за голову – боже мой, что же я наделал! Почему не послушал тогда голос – нет, не разума – сердца. Вся моя жизнь сложилась бы по-иному. Хуже, лучше, – не знаю, но несомненно ярче, насыщенней, потому что та любовь была искренней, настоящей.
Как-то раз вышел на лестничную площадку и от удивления застыл на месте – на широком низеньком подоконнике сидела девочка. Прямо перед ней в ворохе тряпья с важным видом восседала большая кукла, а девочка кормила ее воображаемой едой из маленького блюдечка.
Но детали той картины осознал потом, а пока поразила ее неординарность – откуда в нашем лагере дети? Ведь все шесть лет моей маленькой жизни был единственным ребенком в зоне, где содержали немецких военнопленных (не считать же, в самом деле, младшего брата, который и говорить-то не умел). Здесь, в этом замкнутом мирке за колючей проволокой, я родился и жил, не видя никого, кроме взрослых. А тут сразу два ребенка, да еще моего возраста (поначалу и кукла показалась живой – она была с нас ростом, и, я слышал, как девочка ей что-то говорила).
– Ты откуда взялась?! – громко спросил кормящую девочку.
– Что ты так кричишь? Разбудишь маленькую, – сделала замечание “мама”, хотя как может спать ребенок, которого кормят, – Я здесь живу. Вон там, – показала она на дверь, которая до сих пор всегда была заперта на ключ. Теперь же она приоткрыта, и оттуда доносились голоса.
– Это кто здесь воюет? – вышла из двери женщина, – Ах, наш сосед. Тебя как зовут, мальчик? – спросила она, поглаживая меня по головке.
– Толик! – сердито ответил ей, – Я не воюю. Я только спросил.
– Девочку зовут Любочка, а ее куклу – Дуся, – представила мне обеих настоящая мама.
– Так она не настоящая? – показал я на куклу. Женщина рассмеялась:
– Конечно, не настоящая. Это кукла, – пояснила она, – С ней можно играть. Любочка тебя научит. Играйте, а я пойду. Только не ссорьтесь. Лучше дружите. Любочка будет тебе подружкой, а ты ей другом.
– Хорошо, – пообещал ей, пытаясь понять смысл впервые услышанных слов “подружка”, “друг”.
– Давай играть, – предложила девочка, когда ее мама скрылась за дверью, – Ты будешь папой, а я мамой. А Дуся будет нашей дочкой. Хочешь ее покормить? – протянула она игрушечную ложечку.
– Не хочу, – ответил ей, – Эта игра мне не нравится.
– Почему? – удивилась Любочка, – Очень даже хорошая игра. Дочки-матери. Я всегда в нее играю. А ты, какие игры знаешь?
Я никаких игр не знал, а потому лишь неопределенно пожал плечами. В это время увидел, что снизу по лестнице к нам поднимается мой приятель – переводчик гер Бехтлов.
– Гутен таг, хер Бехтлов! – радостно поприветствовал его.
– Гутен таг, Толик, – ответил тот, – А это что за девочка? – улыбнувшись, спросил он по-русски, кивнув в сторону новоявленной подружки.
– Это Любочка. Унд ди цвайтэ Дуся. Сиг ист нихт эхт, – представил ему обеих, отметив, что Дуся не настоящая. Немец рассмеялся:
– Ихь фэрштиэ. Мёхьтэн зи мит мир гин? – спросил он.
– Натюрлихь, – обрадованно протянул ему руку и вдруг увидел несчастные глаза подружки. Похоже, из всего разговора та поняла, что мы куда-то уходим, а она снова остается одна со своей куклой, – Любочка унд Дуся мит унс гин, кёнтэ? – попросил я гера Бехтлова.
– Найн. Мэдхэн хабэн нихьтс цу тун ди цунэ, – обрушил он мои надежды. Я искренне не понимал, почему девочкам нельзя с нами в зону, где живут мои друзья немцы, но твердо знал – если гер Бехтлов сказал “найн”, то действительно нельзя. Это не обсуждается.
В зоне я прожил почти все эти годы. Лишь недавно мы переселились в наш маленький двухэтажный домик. Он тоже был за колючей проволокой, но уже не считался зоной с особым режимом. Правда, все это узнал гораздо позже, когда не стало на нашей улице никаких зон. А пока меня волновало лишь одно – как же смогу познакомить мою первую подружку с давними друзьями, без ежедневного общения с которыми уже не представлял своего существования. Только в зоне всегда по-настоящему весело, особенно по вечерам, когда солдаты играют на губных гармошках, поют песни, много шутят и громко смеются. Смеялся вместе с ними и я, часто не до конца понимая смысл грубоватых солдатских шуток и смешных тирольских песен с переливами.
Даже после переселения, в зоне я проводил все свободное время. А оно, в мои шесть лет, было свободным почти полностью. Не считать же занятием сон, а также время на завтраки и ужины (обедал я в основном с друзьями в их солдатской столовой).
– Дядя Вова, а почему девочкам нельзя ходить в зону? – спросил давнего друга нашей семьи старшину Макарова.
– Каким это девочкам? Где ты в нашем мужском заповеднике увидел девочек? – удивился тот.
– В нашем новом домике поселились сразу две: Любочка и кукла Дуся, совсем как живая.
– Ну, если совсем как живая, тогда оно, конечно, да, – рассмеялся дядя Вова. Он был веселым и смешливым, почти как немцы, – А кто сказал, что нельзя?
– Гер Бехтлов сказал “найн”, – ответил ему.
– Ну, раз гер Бехтлов сказал “найн”, значит “найн”, – подтвердил дядя Вова то, что знал и без него.
– Но, почему-у-у? – захныкал я, чего никогда не позволял себе с гером Бехтловым.
Когда поздним вечером вернулся из зоны, на лестничной площадке ждала Любочка:
