– Крайне сожалею, господин Мейер, что не могу дать вам удовлетворение, – холодно ответил он, отчеканивая каждое слово. – Я могу драться только с равным мне, то есть благородным по рождению. То, что я сказал, не может вас оскорбить: вы – израильтянин, а мнение об этом народе давно установлено. Я знал одного еврея, который, полюбив девушку, спекулировал на разорении ее родных и, собрав в свои руки все их долговые обязательства, заставил несчастную выбрать одно из двух: его или бесчестие ее родных. Подобный поступок хуже ростовщичества, по мнению каждого честного человека.
Еще раз смерив Самуила взглядом холодного презрения, князь повернулся и ушел. Бледное лицо Самуила вспыхнуло, и он пошатнулся.
– Успокойся, друг мой, – говорил барон, сжимая ему руку. – Я его образумлю и обещаю вам устроить это дело. Я не потерплю, чтобы в моем доме оскорбляли кого-либо из моих гостей.
– Мне тоже очень жаль, что оскорбление было нанесено в вашем гостеприимном доме, – ответил Самуил, стараясь овладеть собой, – но ваши родные оправдали бы князя. Довольно и этого бесславия, а теперь я и сам не хочу драться с ним. Только позвольте мне удалиться, так как вы понимаете, что я не в силах более оставаться на балу.
Взбешенный и огорченный барон проводил его до прихожей, решив в душе загладить это неприятное столкновение и доказать Самуилу, какое уважение он ему внушает.
Трудно выразить, в каком ужасном настроении вернулся домой Самуил. Бешенство, отчаяние, оскорбленное самолюбие и жажда мщения бушевали в нем. Он всю ночь проворочался в постели и лишь к утру тяжелый, лихорадочный сон успокоил его возбужденные нервы.
Через несколько дней Самуил, видимо, оправился, но в сердце его вспыхнула такая дикая ненависть к Раулю, что порой она захватывала даже Валерию. Он готов был пожертвовать жизнью, чтобы отомстить своему заклятому врагу, который отнял у него любимую женщину, назвал его ростовщиком, презрительно отнесся к нему и отказался дать удовлетворение за все оскорбления. Эта мысль о мести не покидала его ни на минуту, тем более что привести в исполнение его желание было очень трудно. Целыми часами ходил он взад и вперед по кабинету, ломая себе голову, чтобы найти средство поразить в самое сердце человека, который казался неуязвимым под тройной броней, созданной ему его высоким положением, солидным состоянием и замкнутой жизнью.
Самуил худел и бледнел под гнетом навязчивой мысли, порой он терял надежду удовлетворить свое затаенное желание, а затем с новым упорством искал средство достигнуть цели.
Понятно, что в таком состоянии он холодно принял известие о том, что Руфь готовится стать матерью. Тем не менее это обстоятельство послужило поводом к некоторому сближению между супругами. Самуил счел своей обязанностью обласкать жену и сказать ей несколько слов утешения, вследствие чего бедная Руфь, наболевшее сердце которой жаждало примирения, нарушила свой обет молчания, и отношения между супругами стали менее натянутыми.
Однажды отец фон-Роте, согласно данному обещанию посетивший своего друга, спросил его, уходя:
– Вы нездоровы, барон? Я сейчас встретился с доктором, выходившим от вас.
– Нет, жена моя нездорова, у нее очень тяжелая беременность.
– А, вы будете скоро отцом? Поздравляю вас, друг мой, и надеюсь, что это счастливое событие сгладит последний след печального прошлого. Княгиня Валерия тоже ожидает рождения ребенка.
– К какому времени? – спросил банкир, стараясь этим простым вопросом скрыть охватившее его волнение.
– К концу июня.
Самуил вздрогнул, и адская мысль мелькнула в его уме.
Он с нетерпением ждал ухода священника и, проводив его, заперся в кабинете, чтобы на свободе обдумать свой новый план. Руфь ждала родов тоже в конце июня; если бы ему удалось обменять детей, особенно если это будут мальчики, то он приобрел бы оружие, способное со временем смертельно поразить человека, которого он ненавидел всеми силами своей души.
