Сэл тоже знала Дэна Олдфилда по Лондону и, как и Торнхилл, не позволила ему злоупотреблять прошлым. Эту первую ночь Дэн и Нед вынуждены были провести в хижине вместе с Торнхиллами, и здесь сразу стало очень тесно. Им настелили на земле мешки, рядом с мешками, на которых спали Торнхиллы.
«Господи, Сэл, нельзя сказать, чтоб тут было уютно», – заявил Дэн и подтолкнул ногой свой мешок с таким видом, будто Сэл была нерадивой служанкой. «Называй меня миссис Торнхилл», – ответила Сэл громко и четко, чтобы не оставить никаких сомнений. Дэн промолчал, но глянул на нее исподлобья, и она слегка разозлилась. «Так будет лучше для всех», – добавила она. Торнхилл, наблюдавший за нею от входа, обратил внимание, что она вспомнила кое-какие фразы, подслушанные у благородных: «Полагаю, так будет более приемлемо».
Он вспомнил, какое удовольствие им в начале их жизни в Сиднее доставляла игра в хозяйку и слугу. Но с Дэном они почувствовали другого рода удовольствие, и это не было игрой. Они обладали настоящей властью над жизнью и смертью Дэна Олдфилда, и наслаждались этим. Радость, которую он испытал, осадив Дэна на причале, удивила самого Торнхилла – он не подозревал, что в нем скрывается тиран. Человек никогда не знает, из чего он состоит, пока обстоятельства этого в нем не раскроют. Еще одним сюрпризом было явное удовлетворение, которое испытывала Сэл от того, что человек, с которым она когда-то делила ворованные каштаны, должен называть ее теперь миссис Торнхилл. Он заметил, как поглядывает на них Дэн, силясь понять, что именно в этом Новом Южном Уэльсе заставило их так измениться.
Он привез из Сиднея подарки для Сэл – двух кур и тощего петуха в сплетенной из ивовых прутьев клетке и гравюру, на которой был изображен Старый Лондонский мост, в рамке и под стеклом. Она водила по стеклу, по изображенным на гравюре улицам, указательным пальцем, представляя, как идет по ним. Когда она повернулась, ее глаза были полны слез. «Уилл, – сказала она, и еле сдержалась, чтобы не разрыдаться. – Ты знаешь меня так хорошо, ничего от тебя не скроется». И стиснула его руку. Он почувствовал, какой грубой стала ее рука, рука непрерывно работающей женщины. «Это настоящее сокровище, ты такой молодец, что подумал об этом». Он видел, что она поняла, что он хотел сказать этой гравюрой: «Я не забыл о своем обещании».
Он повесил гравюру на колышек, воткнутый в дыру в одном из поддерживавших крышу столбиков. «Повесь там, где я смогу, проснувшись, первым делом ее видеть», – попросила она. Когда он позже снова зашел в хижину, то увидел, что на тот же колышек она повесила на шнурке свой кусочек черепицы.
В эту ночь, когда фитилек лампы загасили и темнота стала пахнуть горелым маслом, они лежали в тесной хижине, словно сельди в бочке. Торнхилл чувствовал, как сжалась Сэл у него под боком, в ярде от него лежал, заложив руки под голову, Дэн.
Нед уснул сразу. Через какое-то время его шумное дыхание сменилось бормотанием, он что-то говорил во сне, ворочался на своем мешке. Потом они услышали, что он встал, но продолжал спать стоя, словно лошадь. Затем сдавленным голосом произнес: «Флеминг выбрался, Флеминг…» Сердито заворчав, Дэн подскочил, заставил Неда снова лечь, и тот крепко и бесшумно проспал до самого утра.
Когда они завтракали у костра, Торнхилл заметил, что Дэн, набив рот лепешкой, озирается кругом. Он смотрел на утесы, на долину Первого Рукава, проглядывавшую между поросшими лесом скалами.
Торнхилл знал, о чем он думает. Другие тоже пытались через эти леса добраться до Китая. Порой кто-то из них забредал в хижину поселенцев, одичавший, умирающий от голода, нагой, потому что черные отобрали всю одежду. Иногда в лесах находили скелеты. Но большинство исчезали бесследно, поглощенные этим бесконечным бесформенным пространством.
Дэн еще слишком мало пробыл в колонии, чтобы знать, что случалось с заключенными, обманутыми отсутствием стен.
Торнхилл подождал, пока его взгляд обежит горы и долины. «Как нечего делать, да? Всего пятьдесят миль до Сиднея», – он постарался, чтобы его голос звучал мягко. Дэн мрачно посмотрел на утесы за рекой, темневшие на фоне восходящего солнца. Утесы тоже смотрели на него. Торнхилл почувствовал, как его губы складываются в подхваченную у Саклинга надменную улыбочку: «Так что выбирай: либо я, либо дикари в лесу». Дэн глянул на него с непонятным выражением. «Решать тебе, – добавил Торнхилл. – Это не моя печаль».
Утром – как заметила за завтраком Сэл, в первое утро их седьмой недели – Торнхилл послал Дэна и Неда сооружать для себя пристройку к задней стенке хижины, а сам взялся за строительство загона для кур, откуда их не могли бы утащить хозяйничающие по ночам дикие собаки. Он сам нарезал деревца для пристройки, а Уилли нарвал коры. Все, что теперь требовалось от его слуг, – превратить деревца в столбики да проделать в кусках коры отверстия, чтобы можно было ее привязать.
