Каждый раз, когда он подплывал к своему месту – что на пути из Виндзора с грузом капусты или зерна, что на пути из Сиднея с набивным ситцем и лопатами, – у него все внутри сжималось. Он никогда не рассказывал об этом Сэл и взял с Уилли слово, что тот тоже ни о чем таком рассказывать не будет, но в поселениях только и говорили, что об очередных бесчинствах черных. И каждый раз, когда он поворачивал за мыс и видел, как из трубы поднимается дым, как куры бродят по двору, видел детей, бежавших к реке, чтобы его встретить, у него отпускало сердце.
Как-то раз в декабре, под конец 1813 года, он подходил к мысу Торнхилла. Дул горячий западный ветер, плавание было нелегким, и он был рад добраться до дома. Он уже направил «Надежду» к тому месту в мангровых зарослях, где обычно причаливал, как увидел, что к нему от хижины на всех парах несется Уилли – волосы развеваются, он что-то вопит. Еле отдышавшись, Уилли прокричал: черные пришли!
Торнхилл почувствовал, как грудь ему сдавило от боли. Он сразу же представил себе Сэл: вот она лежит на спине, лицо белее белого, мертвые глаза смотрят в небо. Мэри валяется рядом с ней, безжизненная груда пеленок, из нее вытекла вся кровь. Братец и Джонни оскальпированы, порублены на кусочки, пожарены живьем, съедены. На
Но когда Уилли, окончательно отдышавшись, смог что-то рассказать, то оказалось, что все пока живы. Его худенькая грудь вздымалась и опадала, грязная мордаха вытянулась от ужаса, однако он всего лишь показал на дымок, эхо их собственного дыма, лениво поднимавшийся откуда-то из глубины леса и запутавшийся в деревьях, из-за чего они стали голубыми и туманными.
Торнхилл не почувствовал страха – только усталость. Он всего лишь хотел заниматься своим делом, ходить вверх и вниз по реке на «Надежде», выращивать немного кукурузы, радоваться тому, что у него имеются работники, и потихоньку взбираться по лестнице благосостояния. Ведь не так уж много он просил у судьбы, но вот они появились снова, неизбежные.
«Бога ради, помолчи», – сказал он и прислушался. Ветер не донес никаких странных звуков, только дальний лай собаки, детский возглас. Что-то прокричавший женский голос. Он смотрел на дым в надежде, что он исчезнет, и черные вместе с ним.
Уилли, нахмурившись, наблюдал за ним. «Возьми ружье, Па, – попросил он. – Пусть они увидят ружье».
Бывали дни, когда Торнхиллу хотелось, чтобы Уилли оставался мальчиком, для которого отец был божеством, а не превращался в подростка, считавшего себя уже мужчиной.
Тут в дверях хижины показалась Сэл с Мэри не бедре: «Они появились вчера, но близко не подходили».
Он почувствовал облегчение, увидев, что она не испугалась.
«Отнеси им это, Уилл, – сказала она, протягивая ему мешок. – Кусок свинины, немного муки и… И немножко твоего табачка, я подумала, ты можешь им немного дать».
Торнхилл не взял мешок. Немного мяса в тот первый день – это одно. Но вот так, как будто так и положено, отдавать им свою еду и даже его табак – это уж совсем другое. Это уже не подарок. Это уже выглядело как плата за что-то, вроде тех монет, которые они отдавали каждый понедельник мистеру Батлеру, владельцу дома Батлера.
Наконец он взял в руки мешок, но только для того, чтобы поставить его на стол. «Если мы каждый раз будем им что-то давать, – сказал он, – то конца этому не будет. Они все время будут чего-то хотеть, пока мы сами не останемся ни с чем».
От лодки поднялся Дэн и уставился на них. Он должен был принести весла, но явился с пустыми руками, и Торнхиллу хотелось стукнуть его за то, что он стоял вот так – опустив руки – и слушал. Он был злобным мелким ничтожеством, но соображал быстро. И даже не пытался скрыть радости от того факта, что мистер и миссис Торнхилл вот-вот поругаются.
Но умница Сэл лишила его удовольствия. «Ты прав, – согласилась она. Она посмотрела в ту сторону, где вился дымок, подумала. – Они вроде тех цыган… Когда они появлялись у задней двери, Па отдавал им свои старые рубашки. Но не каждый раз. И не впускал в дом».
До чего ж он ее любит! И как здорово она нашла способ объяснить себе этот новый мир. «Надо делать все по-умному, как Па делал, – она махнула одной рукой в одну сторону, другой – в другую. – Не стоит их злить, но нельзя и преимущество им давать, – она глянула ему в лицо. – К тому же они ведь не часто появляются, все время где-то бродят».
Она облекла в слова его собственное понимание ситуации. С черными надо провести черту. Вот только где – он не очень-то понимал. Но понимал другое: не стоит ждать, пока эту черту проведут сами черные.
Он постарался, чтобы голос его звучал по-будничному. «Пойду переговорю с ними, – как будто речь шла о разговоре с соседом. – Все им объясню по-простому». Он заметил, что она слегка нахмурилась, но никакого иного предложения у нее не было.
«Возвращайся поскорее», – только и сказала она.
