По роду своей деятельности они с Мавраевым часто сталкивались и хорошо знали друг друга в Дагестане. Как и предполагал Назаревич, Мавраев не пошёл в безлюдное место, напротив, они пришли туда, где ходило много народу. На улице был небольшой скверик, а в скверике — две лавочки, стоящие спиной друг к другу. Расстояние между ними было несколько метров. Мавраев показал место, куда сесть Назаревичу, и сам сел спиной к нему. Ещё раз осмотревшись, он сказал, не поворачиваясь к собеседнику:
— Александр, я тебе как фольклористу расскажу одну притчу, ты, как неглупый человек, должен понять смысл. Храни это в себе и ни один вопрос мне не задавай, хорошо?
— Хорошо, — ответил Александр Фёдорович.
И рассказал Мавраев небольшую притчу тихим голосом, будто сам с собой разговаривает. Через некоторое время встал и, не попрощавшись, затерялся в гуще людей. А Александр Федорович остался. Судя по всему, он жил под другим именем и продолжал прятаться от чекистов.
— А эту притчу не помнишь? — спрашиваю я отца.
— Дело в том, что Александр Фёдорович её не рассказал, то ли не помнил, то ли не успел, кто-то отвлёк в беседе, смысл притчи был в том — «я тебя не видел, и ты меня не видел»… В общем, притчу сам Назаревич мне не рассказал, лишь воспоминание о нём, Мавраеве, было. Когда я рассказал об этой истории нашим в Джурмуте, старики сказали, что, по словам Рамазана Мусалава, у Мавраева было много золотых царских монет, зашитых в широкие пояса, которые он носил на себе. С такими деньгами он мог уйти куда угодно. Много позже выяснилось, что почти 30 лет он прожил в нелегальном положении в Казахстане, где было много депортированных чеченцев и ингушей. Там легче было остаться незамеченным. Был женат на татарке, умер в 86 лет, похоронен в Целинограде Республики Казахстан, — завершил свой рассказ отец.
— Я про Хизри из Камилуха слышал, то ли абрек, то ли конокрад, говорят, был такой горец сурового нрава и на характер дерзкий, — говорю я отцу.
— Был такой человек, Джамалдинасул Хизри называли его камилухцы. Противоречивая личность, как и все абреки того времени. Где-то благородство и мужество, где-то чистое разбойничество, — сказал отец и начал рассказывать: — В Генеколобе был один зажиточный крестьянин, который жил праведной, честной жизнью. Мухамадибир звали его. Он бедным милостыню давал, из своей отары овец закят (обязательная выплата мусульман) снимал и жил на своём хуторе недалеко от аула. В один весенний день, когда генеколобец пахал свою землю, по извилистой дороге вдоль реки Джурмут двигался всадник на жеребце-иноходце.
Пахарь замер. На несколько минут разинутый рот закрыть не мог пахарь, был пленён статью вороного жеребца. Конь сверкал под солнцем, словно вымытое стекло. Тонкие, как струны, ноги, длинная, густая волнистая грива и хвост, бьющие о землю мощные копыта — нельзя было глаз оторвать от такого коня. Только потом пахарь разглядел всадника, своего приятеля из Тлейсеруха. Они тепло поздоровались, обнялись, и генеколобец гостя завёл в дом. Когда перед гостем поставили выпивку и еду, хозяин извинился и выбежал на улицу ещё раз взглянуть на коня. Тлейсерухцу очень не понравилось такое неравнодушие к его коню. Гость был суеверен и сильно боялся сглаза. Встревоженный, он вышел за хозяином и с порога крикнул:
— Кажется, я своего коня теряю. Каждый раз, когда что-то из моей собственности сильно нравилось человеку, я это терял. Ты глаз положил на моего коня, если у меня останется он, или с кручи свалится, или камилухцы своруют. Придётся тебе его отдать. Генеколобец засиял от радости и беспомощно спросил:
— Сколько?..
— В Цабулане (посёлок в Азербайджане) я за него отдал 15 баранов. Ещё никто столько за коня там не давал. Но это особый конь. Ты видел его скорость, и ещё он иноходец, такое ощущение, что не скачешь, а плывёшь. Очень не хочу продавать, но твои глаза мне не нравятся.
— 15 баранов хоть сегодня пригоню, — сказал Мухамадибир.
— Сегодня не надо мне. Мне надо в Тлейсерух, на обратном пути возьму ещё одну лошадь, эту оставлю у тебя, на другой со своими баранами пойду в Белоканы. Ты приготовь барашков, ты набожный, честный человек, надеюсь, что плохих не дашь, — сказал тлейсерухец, сел на коня и поскакал, как полетел. Одним словом, купил генеколобец этого коня, и во всём Джурмуте, и в Антратле он стал известен как резвый иноходец, который на скачках побеждал всех. В один летний вечер в хутор к Мухамадибиру постучался гость. Это был абрек Джамалудинасул Хизри.
