Когда повторяют: «природа хочет это, организует это чудо, имеет эту цель», – это, собственно, значит, что маленькое проявление жизни поддерживается, между тем как мы им заняты, на огромной поверхности материи, которая нам кажется бездеятельной и которую мы называем – очевидно, несправедливо – небытием или смертью. Стечение обстоятельств, не имевших ничего необходимого, поддержало это проявление из тысячи других, быть может таких же интересных, таких же разумных, но которые не имели той же удачи и исчезли навсегда, не имевши случая нас восхитить. Было бы дерзостью утверждать что-нибудь другое; а все остальное – наши размышления, наша упорная телеология, наши надежды и наше восхищение – это, в сущности, неизвестное, которое мы сталкиваем с еще менее известным, чтобы произвести маленький шум, дающий нам понятие о высшей ступени того особого существования, которого мы можем достигнуть на этой самой поверхности, немой и непроницаемой, подобно тому, как пение соловья и полет кондора открывают им также наивысшую ступень существования, свойственную их роду. Тем не менее остается верным, что одною из наших наиболее ведущих к истине обязанностей является произведение этого маленького шума каждый раз, как представляется случай, не падая духом от того, что он, вероятно, бесполезен.
Оставим наш молодой улей, который будет расти, развиваться и свершать жизненный круговорот до полноты силы и счастья, и бросим последний взгляд на старую пчелиную обитель, дабы узнать, что происходит там после вылета из нее роя.
Смятение, вызванное вылетом роя, затихло; две трети недавних жителей обители покинули его без мысли о возвращении, и злополучная обитель похожа на тело, из которого выпустили кровь. На нем лежит печать утомления, безмолвия, почти смерти. Но вот несколько тысяч оставшихся в обители верных ей пчел принимаются за работу, стараются заместить наилучшим образом отсутствующих, загладить все следы происшествия, привести в порядок избегнувшие опустошения запасы. Они летают к цветам, хлопочут о будущем, словом – верные своему долгу, исполняют определенное им непреклонною судьбою предназначение.
Но если сущее кажется мрачным, то все, куда только может проникнуть взор, дышит надеждою на будущее. Мы находимся в одном из тех немецких легендарных замков, стены которых построены из сосудов с душами еще не родившихся людей. Здесь еще не жизнь, но преддверие жизни. В закрытых колыбельках, расположенных среди бесконечных, чудно устроенных, шестигранных ячеек, мириады белоснежных нимф со сложенными лапками и опущенными на грудь головками ожидают часа пробуждения их к жизни. Наблюдая погребенные в бесчисленных и почти прозрачных ячейках существа, видишь перед собою как будто погруженных в глубокую думу, покрытых седым инеем гномов или легионы дев, закутанных в складки савана и погребенных в шестигранных призмах, размноженных до бесконечности непреклонным в исполнении своего намерения геометром.
На всем пространстве, заключенном среди перпендикулярных стен мира – мира, который растет, преобразуется, проникается самим собою, переменяет четыре или пять раз свое облачение и ткет во мраке собственный саван, – машут крылышками и пляшут сотни пчел-работниц. Делают они это, по-видимому, для поддержания необходимой теплоты и для какой-то еще более таинственной цели, ибо в их пляске наблюдаются такие необычайные и методические движения, которые должны отвечать не изъясненным, я полагаю, ни одним еще наблюдателем намерениям.
Через несколько дней крышечки этих мириад урн (в хорошем улье их бывает от шестидесяти до восьмидесяти тысяч) дают трещины, и в каждой из них обнаруживается существо с огромными черными глазами, с выступающими вперед щупальцами, которыми новорожденные уже осязают вокруг себя биение жизни, и деятельными челюстями, которыми они расширяют отверстие своей колыбели. В ту же минуту к новорожденным сбегаются няньки. Они помогают молодым пчелкам освободиться из их темниц, поддерживают их первые шаги, чистят, гладят и предлагают им на кончике своих языков первый мед новой жизни. Молодая пчела, которая только что явилась из другого мира, еще смущена, слаба и бледна. Она напоминает своим внешним видом избежавшего могилы старичка; она подобна путнице, покрытой пушистой пылью тех неведомых стезей, которые ведут к бытию. Тем не менее она уже совершенна с головы до ног, – она знает сразу все, что ей знать надлежит, и – подобно тем детям из народа, которым известно, так сказать, от рождения, что у них не будет времени ни на игры, ни на смех, – тут же направляется к еще закрытым ячеям, начинает, в свою очередь, бить крылышками и делать ритмические движения, дабы вызвать к жизни своих еще погребенных в ячеях сестер; она не задумывается при этом ни на секунду над разрешением изумительной загадки ее рода и ее назначения.
